Как и мышку съесть...

1. Февраль. Изгнание и Коля.

Сынок с дочкой, не смея дышать, сидели с ногами на кровати, смотрели как отец лютует над их мамкой. Над толстой, плаксивой мамкой, а она только руками загораживается и в угол забивается. Схватилась за стол, отпихнула от окна, втиснулась в щель. Хоть какая-никакая, а баррикада. Жалели мамку аж до боли в сердце. Сынок, Димка, хоть и уже подросток белобрысый, а вступаться боится, отец же ж, кормилец. Да и под кулак лезть... И мамка без конца просила не вмешиваться. А Танюха мелкая совсем, худющая как кузнечик, чернявое дитя, десять лет всего, и смотрит на отцовское бешенство, смотрит и ненавидит. Уж она-то запомнит и все припомнит, вот только вырасти надо! Сбежать бы с мамой хоть в степь, чтоб без войны этой!

Отец, хоть и невысок и тоже рыхлый, но в ярости силен и быстр. Вопил: «Корова! Шалава!». Наргуль вся такая широкая, щекастая, есть куда бить. Отгораживалась руками как могла, а сама думала — чего это он? Небось, с матерью виделся, она опять наговорила ему всякого. Она у меня любит науськивать...

Казнитель за косу дотащил ее до двери, открыл дверь, и мощным пинком под зад выбил через порог. И дверь с треском захлопнулась.

Слетая с крыльца, Наргуль только успела выставить вперед руки, чтобы не удариться головой, и упала на колени и ладони. Боже, как больно коленям! Мелькнула наивная мысль — кабы я была похудее, полегче, то не так коленки б разбила. Подождала пока очухается, поднялась, оценила ущерб. И колени и ладони быстро краснели от крови, кожа содралась местами, но кости, пожалуй, целы. Копчик ломило. Села на землю, осторожно очистила раны от впившихся камешков и щепок. Накопила слюны, смочила ею вавы, поднялась и пошла проч.

А муж гневно сел ждать когда назад приползет. Он уже не впервой выкидывал жену, и знал что будет дальше.

Но в этот раз она ушла. Поглядела на мужнину половину дома, подумала что замазывать штукатурку под наличниками уже не придется, и ушла.

Мыслей пока не было. Она их заблокировала. Просто ушла от опасного места.

Соседи видели или нет? Ну уж слышали, это точно. Матери наверняка сегодня же расскажут. К матери идти нельзя, опять будут крики что сама виновата, ни стыда ни чести, сколько горя я ей принесла.

В пустом сарайчике бывшей соседки, Елены Яковлевны (царство ей небесное, хоть и вредная старуха была) можно тайком ночь пересидеть, а там — ну, другой день будет, посмотрим. Лишь бы мужики-сволочи не пронюхали, сразу заявятся, вроде бы сначала пожалеть, а потом... ох, даже думать тошно. Эй! Ты куда думать пошла?! Надо возвращаться в реальную жизнь. Не время нюни распускать. Так уговаривала себя Наргуль, больше-то уговаривать некому, давно научилась самой. Жива? Да. И даже почти не покалечена. Считай, два раза повезло. Наргуль съежилась. Как зябко в халате-то! Уж скорее бы февраль этот закончился! Ночью как зимой, ей-богу. Надо скукожиться, на спину приложить каких-нибудь бумаг и газет, вот в углу кипа, ну или тряпок, живот руками греть – ничего, сойдет. Сарай ты хороший, давай с тобой дружить - я к тебе с уважением, ты ко мне с обережением! Хотя сейчас это заклинание может и не сработать, не дружила Наргуль с покойной хозяйкой, сарай это знает, наверное. Ничего, до утра дотерплю, а там видно будет. Вот муж на работу уйдет, тогда надо будет прошмыгнуть в дом, там паспорт, куртка, обувь. Может и деньги найдутся. Пока жива, есть какой-то люфт.

Назавтра так и оказалось, муж ушел, дети впустили, сразу рассказав, что папа не велел впускать. Денег не нашлось, зато паспорт на месте. Ну и пасту же ж надо, зубную щетку, мыло, трусишки да прочее… Целая сумка набралась. Вымылась над тазом с горячей водой как следует, потому что не известно когда еще возможность будет. А Танюха тем временем пшенную кашу сварила, она уже умеет, третьеклассница, почти большая. Да и Димка уже парень почти, а не пацан. Выкрутятся. Сели, поели. Наргуль сказала детям что уезжает в дальние края, где великая стройка. Мол, обживусь там, и вас попробую к себе забрать, если захотите. А пока папу слушайтесь, ни с кем не ссорьтесь, учитесь в школе, без школы никаких жизненных путей нет. Знаю, знаю что с одноклассниками у вас нелады, но надо пережить, в школу хотят не для дружбы, а чтоб аттестат получить. А то всю жизнь вас дразнить будут, мол, такие дураки что даже аттестат не получили.

--Ты так надолго? - тревожно спросил Димка.

- Ну уж как получится, терпите.

Надела теплые брюки, толстый свитер, куртку с меховой поддевкой. Холодно еще. А если понадобится что полегче, так на мусорках можно насобирать, не впервой. Потом взяла свое лучшее платье, и другую одежонку, и пошла по соседям продавать. Разобрали за бесценок, нехотя, явно одолжение делали, но хоть так. Косились на следы побоев, лицо-то не спрячешь, все видно. Зашла к бабулиной подружке, бабе Маре, та ахнула, мол, с чего это ты пожаловала?! Но пожалела, она с бабулей-то действительно хорошо дружила, знала Наргулькины обстоятельства. Договорились держать почтовую связь, мало ли что, с детьми или матерью что случится, дак сообщу если будет куда. Не-не, не волнуйся, где ты никому не выдам!

*

К станции уже подходил поезд. Знакомый, и проводницы знакомые. Сколько раз она тут пассажирам пирожки продавала... Теперь сама станет пассажиркой, впервые в жизни. Успела взять билет.

Верхняя полка, боковая, хоть и влазить трудно, но все-таки очень хорошо, сзади стенка безопасная, в проходе народ мельтешит, при народе-то на виду никто обижать не станет, можно забиться, мордой в стенку, да и погоревать наконец-то, отжалеть себя. Потом-то, скорее всего, некогда будет. Ах, да, надо ж поколдовать для безопасности. Пошептала беззвучно: «Ты ж мой поезд хороший, мое место хорошее, спокойное, давай с тобой дружить. Я к тебе с уважением, ты ко мне с обережением».