Как Любовь Талант спасала

Глава 1. В которой встречается друг, поёт кот и зависает вселенная

Утро пришло, как всегда, не вовремя и начиналось с неуверенности. Туман стлался низко, словно проверял, где у земли граница терпения. Петухи не пели — размышляли.

Солнце ещё не выспалось, трава холодная, а дорога такая, что любой тракторист сказал бы «нет, спасибо, пешком быстрее».

Люба шагала первой — решительно, как человек, у которого в сердце и тревога, и цель.

За ней плёлся Герой: с котлом за спиной, мешком трав, двумя жабами и тремя ошибками судьбы подряд. Выражением лица он мечтал проснуться в Ымперии и без мешка вместо штанов.

Из котла квакали жабы:

— Я же говорила, что надо было остаться в погребе.

— Поздно, — ответила вторая. — Теперь мы часть приключения.

— Слушай, — сказал Герой, — у тебя кофе нет? Или чего-нибудь цивилизованного? Хоть сухаря с пряностью заморской?

— Есть корень бессонник и трава огневица. Если заварить, будет жарко и страшно.

— То есть кофе по-местному. Понял.

На каждом шаге котёл звенел — звуком судьбы, не до конца согласной со своим предназначением. Тропа вывела их к низине, где из-за кустов вдруг вышел человек — не богатырь и не мудрец, а просто добродушный, с мешком на плече и спокойными глазами, в которых было уже всё понимание мира и чуть-чуть усталости.

— День добрый, — сказал он. — Вы путники?

— А ты? — спросила Люба.

— Я — Верный соратник. Не герой, не певец, а тот, кто несёт чужие надежды и кусочек запасного счастья.

Герой присвистнул.

— Удобная должность. А жалованье?

— Благодарность и возможность дожить до эпилога, — и слегка помявшись, неуверенно добавил, — пойду с вами, если возьмете. Вам всё равно нужен кто-то, кто знает, куда идти, когда никто не знает, куда идти.

Люба кивнула. Её женская интуиция подсказала: этот мужчина — не случайность.

Так они пошли втроём: Герой — впереди, Люба — на полшага позади (чтобы успевать комментировать), Верный соратник — по центру, с мешком и мудрым молчанием.

Дорога вывела их к броду. Вода блестела холодным зеркалом, и на камне посреди потока сидела кикимора — тонкая, костлявая, с водорослями вместо косы.

Она чистила зубы рыбьей костью и разговаривала с отражением.

— Дорогу ищете? — спросила она, не поднимая взгляда.

— Ищем, — ответила Люба. — Через лес, к сосне.

— Плата — правда. Каждый говорит по одной, и тогда пропущу.

Люба задумалась, потом сказала:

— Я боюсь, что умею больше, чем должна.

Кикимора кивнула.

— Честно. Проходи.

Герой потянулся было к мешку.

— А можно монетой?

— Нельзя. Говори.

Он помолчал и буркнул:

— Я иногда делаю вид, что шучу, когда на самом деле страшно.

Кикимора удовлетворённо хмыкнула:

— Хорошо. Проходи.

Верный соратник стоял молча, опершись на посох.

— А твоя правда? — спросила кикимора.

— Я всегда иду рядом, потому что не уверен, что когда-нибудь дойду сам.

Кикимора отступила в воду — и брод стал совсем мелким.

Так трое перешли реку. На том берегу начался лес — старый, пахнущий мхом и тайной. Люба почувствовала, как в воздухе что-то меняется: слова становятся плотнее, дыхание — заметнее. Мир будто прислушивался.

— Так вот, — заговорил Герой, когда тропа побежала ровнее, — в Ымперии тоже есть леса. Правда, аккуратно подстриженные. Там даже туман по распорядку выпускают.

— И душа по штатному расписанию? — спросила Люба.

— Душу у нас пока не учли. Слишком нестабильный элемент.

Верный соратник усмехнулся:

— Значит, вы оба здесь, чтобы вспомнить, каково это — не быть по инструкции.

Лес ответил шелестом. Где-то впереди зазвучало пение — тянущееся, как солнечный луч сквозь ветви. Баюн уже поджидал.

***

На сосновой ветке, такой толстой, что любая лавка ей бы позавидовала, лежал Кот.

Не просто кот — Кот Баюн.

Про таких в деревнях говорили шёпотом, а в городах — вообще не говорили, потому что умные. Он лежал, раскинув лапы, как барин после ужина, и мурлыкал. От его голоса лес будто замирал, слушал и соглашался.

— Мяу… про печаль людскую спою…

Мяу… как тоску носят не туда, куда надо…

Мяу… а виноват потом кот…

Люба тихо остановилась, Верный соратник снял шапку — из уважения. Герой наклонился к Любе и шепнул:

— Это точно не радио?

— Тише, — просипела жаба из котомки, — это Баюн. Он, если захочет, спать уложит до следующего майского тепла.

Баюн лениво открыл один глаз. Глаз был жёлтый-жёлтый, глубокий. Если туда долго смотреть, забудешь, зачем пришёл, но вспомнишь, почему грустно.

— Ну, — сказал он, не переставая мурлыкать, — и кто у нас тут шумит, нарушает художественный процесс?

— Маэстро, — вежливо сказала Люба, — здравствуйте. Мы с миром. Почти.

— Со мной все говорят «с миром», — вздохнул Баюн. — А потом: «Баюн, спой так, чтобы она меня полюбила», «Баюн, спой так, чтобы он перестал пить», «Баюн, сделай, чтоб сосед уехал жить к тёще и забыл дорогу». Никому не нужно просто так, чтобы песня для души, чтобы красиво было. Все чего-то хотят от песни. А песня — она не лошадь. На ней далеко не уедешь, если сам хромой.

Говорил он устало, по-человечески. Так иногда говорят старые мастера, у которых в голове знание и тоска, а на душе осадок.

Герой кашлянул:

— А мы не за этим.

— Нет? — Баюн приподнял усы. — Так чего же вы, такие красивые, припёрлись под мою сосну, да ещё в такую рань, когда даже солнце до конца не прогрелось?

Люба вдохнула и честно сказала:

— У моего отца украли Талант, и он как пустой стал. Я хочу вернуть, — девушка всхлипнула.

Баюн перестал мурлыкать. Впервые с того момента, как они его увидели, вокруг наступила тишина, не тёплая, не страшная — важная.

— Украли, — повторил он. — Значит, уже и до этого дошло.

— Вы знаете? — Люба шагнула ближе. — То есть… это не только с ним?

Баюн прикрыл глаза на миг, шевельнул ухом.