Как Любовь Талант спасала

ГЛАВА 4. ПОХОД ЗА СМЕРТЬЮ, ИЛИ ВЕЛИКИЙ МАРШ ГЛУПОСТИ

— А почему к Кощею? — спросила Люба, и вопрос прозвучал нервно.

Внутри избушки пахло сушёной мятой, карамелизованным яблоком, ещё не вымытым котлом и немного политикой (волшебный пирог для княжьей матушки был испечен заново).

— Ну всё, — сказала Яга, складывая руки на груди так, словно собиралась отпевать всех сразу. — Последний раз говорю спокойно. После этого начну говорить по-взрослому.

Никто не рискнул спросить, как звучит «по-взрослому», потому что у бабы Яги это обычно включало превращение кого-нибудь в что-нибудь.

Герой стоял рядом с печью, опершись рукой о косяк. Он пытался выглядеть собранным, достойным и слегка непобедимым. Получалось в целом убедительно, если не считать того факта, что он стоял в чужой рубахе, с волосами, которые не успели досохнуть после умывания в бочке, и с выражением лица «я готов умереть, но надеюсь, что не сейчас».

Люба сидела на лавке и чинила свой поясной мешочек. Это выглядело спокойно, но сам факт починки ранним утром означал: она нервничает так, что руками надо что-то делать. Когда Люба нервничала, она чинила. Когда не нервничала — она обычно спасала мир. В каком-то смысле ремонт был обнадёживающим.

На печке, как обычно, растекался Кот Баюн. Он делал вид, что спит. Он всегда делал вид, что спит, когда ситуация становилась серьёзной, чтобы потом иметь моральное право заявить: «А меня не спрашивали».

У печи, возле горшка с настоями, покосившимся на бок, как бочонок старого секрета, устроился Мудрый наставник. Когда он прибыл — никто не увидел, но вид был торжественный и слегка расстроенный, как у человека, которого поставили отвечать за смысл происходящего, но не дали к этому смыслу инструкцию.

Серый волк все также смотрел в окно и был единственным кто не знал сомнений.

И, наконец, посередине стола стоял котёл. Тот самый, в котором когда-то бурлили ритуалы Любы. В нем все также сидели две жабы.

Старшая жаба гордо подняла голову.

— Я фиксирую, — объявила она. — Что мы, значит, участвуем. Официально. В походе. В стратегическом качестве. Мы —болотный совет.

— Это мы как будто разведка? — робко уточнила младшая.

— Хуже, — сказала старшая. — Мы — аналитика.

— Да чтоб вас обоих тиной затянуло, — устало выдохнула Яга. — Послушайте меня уже, а?

Все повернулись к Яге.

Яга опёрлась костяшками пальцев о стол, наклонилась вперёд и сказала негромко, почти шёпотом, но так, что мурашки у присутствующих поднялись, как молодая крапива:

— Это он.

Герой чуть дёрнулся.

— Кто — “он”? — спросил он осторожно.

— Не ломай интригу, — попросил Баюн, не открывая глаз. — Пусть выстроит драматургию.

— Кощей, — продолжила Яга.

Избушка хмыкнула. Да-да, именно так: перекосила ставни и коротко хмыкнула, как живая. Снаружи в ту же секунду вздохнул ветер. Даже Мудрый наставник перестал перебирать в пальцах бусины с какими-то косточками.

Люба не подняла головы от нитки.

— Уточни, — сказала она. — Чтобы потом не вышло, что мы кого-то напрасно терроризируем. Как в прошлый раз.

— В прошлый раз никого не терроризировали, — тихо возмутился Герой. — Это было расследование.

Яга отмахнулась, как будто мошку гнала.

— Вот вы оба и слушайте, — сказала она. — И не делайте вид, что я просто старая сказочница, которая всё драматизирует. Это не драма. Это хуже.

Она выпрямилась, на секунду потеряла вид суетливой кухарки и обрела вид… старой, но опасной.

—Кто крадёт то, что не умирает, тот сам уже давно не живёт.

Люба, не меняя позы, спросила:

— Это загадка?

— Это предупреждение, — сказала Яга. — Запоминай, девка, а то потом скажете, что я не предупреждала. Это было первое.

Мудрый наставник кивнул серьёзно, как будто отмечал главы священного писания.

— Теперь слушайте второе, — продолжила Яга. — Бессмертные не боятся смерти. Они боятся скуки.

На этот раз даже Баюн приоткрыл один глаз.

— Скуки? — переспросил он.

— А ты попробуй прожить триста лет, зная, что завтра будет то же самое, — буркнула Яга. — Вот и хватают всё подряд: чужое золото, чужих невест и то, что вообще-то ничьё, потому что всем дано понемногу. Талант — не должен у одного в сундуке запертым лежать, он жить должен. А если кто-то тащит его, чтобы запереть, чтоб только у него было, чтоб “тут лежит, не трогать, моё, ваше не трогать” — это что?

— Жадность, — сказала младшая жаба.

— Власть, — сказала старшая жаба.

— Кощеевщина, — весомо сказала Яга.

Герой приподнял бровь.

— Сейчас будет третье, — предупредил Мудрый наставник. — Она всегда делает по три.

— Слушайте третье, — продолжила Яга без пауз. — Берегись тех, кто держит свою смерть не в сундуке, а в кармане. Это значит: он не просто неуязвимый. Он при своём. Он носит конец в кулаке и думает, что теперь всё остальное ему можно.

Люба подняла голову.

— Переведи, — сказала она спокойно.

Мудрый наставник глубоко вдохнул, прижал ладонь к груди и произнёс с глубоким трагическим басом:

— Это был поэтический, метафорический, символический, мифологически нагруженный способ сказать: “Дети, это точно Кощей”.

Жабы синхронно кивнули.

Люба уткнулась ладонью в лицо.

— То есть, — сказала она так же спокойно, как если бы уточняла рецепт теста, — ты хочешь сказать, что Талант, который пропал, скорее всего, у Кощея?

— Я хочу сказать, — ответила Яга, — если вы не пойдёте к нему сейчас, он через неделю объявит, что Талант только ему и принадлежал. А через месяц — что вообще Талант придумал он. А через год — что без него не было бы у вас никакого Таланта, так что нечего ныть.

— Политика, — сказала старшая жаба с мрачным уважением. — Пахнет болотом, но не нашим.

Герой стоял молча, и это было заметно. Обычно он не стоял молча: добро и правда в его организме сами через рот выпрыгивали, без спроса. Сейчас — не выпрыгивали.

Наконец он сказал: