Как Любовь Талант спасала

Глава 5. Великая битва

Перед битвой всегда говорят, что ночь была тревожной. Это обман. Ночь перед битвой редко бывает тревожной. Она бывает липкой. Усталой. Серой. Полупустой.

Именно такая ночь стояла сейчас над лагерем.

Лагерь отряда света — если верить Мудрому наставнику, так теперь официально назывался их коллектив — раскинулся в ложбинке между холмами. Огоньки костров стояли неровно, как молочные зубы. Над котлом с жабами лениво валил пар. Щит Самопохвальный, облокоченный на бревно, шептал самому себе: «ты достойно держишь форму в условиях стресса», а потом вздрагивал и замолкал, будто пугался собственной поддержке.

Герой сидел у костра и молчал.

Он не пытался произносить клятвы. Не репетировал эпические реплики. Даже меч Самоназначенный лежал на коленях тихо-тихо, иногда только дрожал, как лошадь, которая чувствует грозу.

У него был тот редкий, страшный для него внутренний режим, когда он думал.

Люба сидела чуть поодаль, на перевёрнутой коряге, и раскладывала травы. Не потому что они нужны были всем немедленно. Потому что руки должны были быть заняты, иначе она начнёт думать. А когда Люба начинала думать про завтрашнее — у неё становился такой взгляд, что даже жабы умолкали.

Баюн разложил у себя на лапах кусок бересты — свежий лист — и сосредоточенно грыз угольё. Он сочинял вступление к «Песни о Великой Битве». Получалось плохо. Слишком много «великий», слишком мало «человеческий». Он недовольно прищурился и зачеркнул свою же строчку «трубы судьбы запели над равниной», заменив её на «Над долиной седой расстилается дым! Хей-йо, хей-йо, хей!».

Жабы в котле спорили шёпотом — ну как шёпотом, так, чтобы слышали все.

— Я считаю, — сказала старшая жаба, — что завтра надо брать фланг.

— Чего брать? — шепнула младшая.

— Фланг. Это такой бок, только умно сказано.

— А может, не фланг? Может, просто, ну… ну на всякий случай отойти за кочку и оттуда комментировать?

— Это называется «тактическое прикрытие обозрения», — гордо сказала старшая. — Так и запишем, чтоб не стыдно было.

Мудрый наставник стоял на краю лагеря и смотрел не на горизонт — на Героя. Так стоят те, кто отвечает за чужие поступки, но не имеет права их запрещать.

— Хочешь, я скажу тебе, что всё будет хорошо? — тихо обратился он к Герою.

Герой не поднял головы.

— Нет, — сказал он. — Не хочу.

— А хочешь, я скажу, что всё будет плохо и мы все погибнем? Это тоже иногда помогает, снимает напряжение.

— Тоже нет.

— Что ты вообще хочешь услышать от Мудрого наставника перед битвой? —спросил он искренне.

Герой поднял взгляд. В этом взгляде было ровно всё, до чего он дорос за это путешествие: не пафос, не знаменитое «во имя света», не амбиция, не «я — избранный». Там вдруг было очень личное.

— Я хочу, чтобы она жила, — сказал он.

Мудрый наставник на секунду закрыл глаза.

— Это я могу сказать, — ответил он. — И это я могу хотеть вместе с тобой.

Он сел рядом. Старые кости хрустнули. Посох лёг поперёк колен.

— А ты? — спросил он потом. — Ты живым хочешь остаться?

Долгая пауза.

Баюн навострил уши. Люба подняла голову. Даже жабы замолчали.

— Если честно, не знаю, — сказал Герой наконец. — Если она не вернётся — не очень вижу смысл. Если вернётся — тогда да, хотелось бы не умереть сразу после того, как это произошло. Нечестно будет.

Люба молча уткнулась лицом в ладони.

Жабы охнули. Младшая схватилась лапками за рот: «ойойойой». Старшая только кивнула: «вот так говори, вот это по делу».

Мудрый наставник смотрел на Героя долго, с той грустью, которую умеют держать только старики, давно смирившиеся с тем, что мир опасен, но всё равно любящие его.

— Ну что ж, — сказал он. — Завтра постараемся, чтобы было честно.

***

Утро пришло с востока, как посыльный, которому заранее отказали.

Сразу после рассвета они услышали гул. Не просто гул «там вдалеке армия движется». Нет. Гул был как у ярмарки, как у большого парада, как у фестиваля с бесплатной солянкой.

— Они репетируют марш, — сказал Баюн и с отвращением сморщил ус. — Ненавижу, когда марш у врага лучше, чем у нас.

Они поднялись на гребень холма и увидели армию Кощея. Первая мысль Героя была честной: «их слишком много». Вторая была ещё честнее: «почему они такие… вылизанные?»

Армия была построена слоями, как пирог. Впереди, в первых рядах, шли скелеты. Ровные, белоснежно выскобленные, в начищенных до зеркала шлемах, в одинаковых плащах цвета «официальная тьма». На каждом плаще — аккуратно вышит номер подразделения и девиз. Девизы были разные. Герой успел прочитать:

«Встаём и не падаем»;

«Равняйсь, смирно, вечность»;

«Пока мы маршируем — никто не умирает окончательно».

Скелеты двигались в такт, ритм был жёсткий, щёлкающий

— Это пехота, — объяснил Мудрый наставник вполголоса для всех, кто хотел, чтобы ему объяснили, как будто от этого станет легче. — «Рабочие смерти». У них дисциплина, с ними скучно, но неприятно.

За скелетами шли псоглавые. Эти были крупные, плечистые, с дубинами поперёк спины. Каждый был украшен как новогодняя ёлка в сельском клубе: цепи, черепа, кольца в ушах размером с блюдце. Они явно очень старались выглядеть грозно. И — рыдали.

Нет, не плакали, не скулили. Они рыдали громко, мужественно, в голос, и при этом ритмично скандировали боевой стих:

Мы страшны! Мы могучи!

Мы слёзы льём из тучи!

Наш бой не для трусливых!

Мы нежные, но сильные!

— Они что, рифмой идут? — прошептал Верный соратник с ужасом.

— Так у них так боевой дух повышают, — тихо сказал Мудрый наставник. — Чтобы не стеснялись своих чувств в сражении.

— Приятные ребята, — оценила младшая жаба. — Я б их в болото взяла, если что.

Дальше шли темные волхвы. У каждого — по чёрному посоху с черепом в навершии (черепа были отполированы, у некоторых даже с золотыми зубами), мантии наглажены, плащи шёлковые. Волхвов было всего трое, но чувство опасности зависло именно над ними.