Как мы чуть не передрались, спасая город

Глава 4. Цвет мяты на закате

/Злата/

Я проснулась от запаха жжёного тимьяна, мяты и чего-то подозрительно похожего на подгоревший носок. Это означало только одно: тётушка Марта снова экспериментировала с целебными отварами.
Сквозь приоткрытое окно мансарды струился утренний свет — мягкий, золотистый, с той особенной пылью, которая пляшет в лучах, если долго на неё смотреть. Воздух пах сухими травами, старой бумагой, полустёртыми чарами и чуть-чуть — запекшимися сновидениями.

На полке у изголовья сонно перелистывал страницы фамильный сборник заговоров. Делал он это исключительно из вредности — сам. Иногда хмыкал. Иногда вставлял в рецепты свои «поправки». Позавчера, например, дописал: «Танец при луне — по желанию, но полезен для баланса кожи».

Я села, потянулась всем телом, зевнула, расправляя плечи, и сунула ноги в тёплые вязаные носки — разные, как обычно: один в полоску, другой с лягушками. Тут же стало уютнее. Мир обретал форму.

Где-то на кухне что-то буркнуло, зашипело, плюнуло искрами и громко вспыхнуло. В ответ на это тётя закричала:

— Не смей мне вариться без разрешения, ты ещё сырой!

Это она разговаривала с котелком. Причём строго, но с заботой, как с племянником, который пытается сварить себя пораньше.

Я улыбнулась.

Любила эти утра. Любила сам дом тёти — квартиру над лавкой магических мелочей, которая снаружи казалась обычной, а внутри была будто соткана из запахов, воспоминаний, живых предметов и смеха.
Дом, где кресло мурлыкало, если на него садился добрый человек. Где у дверных ручек было мнение. Где тапочки сами подползали к ногам. Где стены держали тепло даже в январе.

— Подъём, моя синеглазая буря! — донеслось с кухни. — Завтрак почти не горит!

Я натянула халат — старенький, зелёный, в вышитых рунах, почти все из которых значили «уют».
Сделала шаг — и следом за мной поползла ленточка утреннего света. Она запуталась в моих волосах, как будто решила поиграть.

На кухне пахло… всё тем же — мятой, молоком, чем-то сладким, обугленным, и, конечно, жизнью.

Тётушка Марта стояла у плиты, в пёстром халате, с волосами, собранными в пучок карандашом, и в огромных серьгах в виде подвесок с полнолунием. Они звенели, когда она поворачивалась. Рядом подпрыгивал чайник. По углам висел пар, который то складывался в сердечки, то в руны.

На столе уже дымился травяной чай — крепкий, с послевкусием летнего поля. Рядом — бутерброды и нечто обугленное, напоминающее яичницу в изгнании.

— Всё по рецепту, — гордо заявила тётя. — Три ложки упрямства, щепотка интуиции и капля воспоминаний.

— Капля чего?

— Воспоминаний. Баночка стоит на верхней полке. Только будь осторожна — там ещё скука, горечь и сомнения. Не перепутай. Был случай…

Я села, сделала глоток чая и… почти не закашлялась. Прогресс.

Тётя хмыкнула, достала свежую газету и с хрустом шлёпнула её на стол. Страница вздохнула.

— Гляди. Опять пишут про вас.

На первой полосе:
«Город спасён от магического сбоя. Неизвестные герои действуют скрытно. Свидетели описывают мужчину в очках, девушку в капюшоне и... кошку».
Рядом — рисунок: нечто между дымкой и шлейфом от конфетти.

Я хмыкнула, откусила кусочек хлеба и ответила не сразу.

— Ну, скажи, не вы? — прищурилась тётя. Её глаза были хитрыми, но добрыми. Такими бывают только у ведьм, умеющих печь пироги на правде.

— А если и мы, то что?, — равнодушно протянула я.

— То, может, стоило бы хотя бы свою фотографию подбросить в редакцию. И хвост Муриславы. Для достоверности.

Я усмехнулась, глядя в чай.

— Пока никто не верит. И мне... нравится так. Когда нас не узнают. Когда просто идёшь по улице и слушаешь, как люди рассказывают о них — не зная, что это мы.

Тётя внимательно посмотрела на меня. Потом вдруг сменила тон:

— Хочешь, я тебе кое-что расскажу? Про одного мужчину. Серьёзного, красивого и с руками, которые пахли чернилами и ветром.

Я кивнула. Тётушка редко говорила о себе. Но когда говорила — хотелось слушать бесконечно.

— Я тогда была студенткой и влюблена в одного молодого парнишку.с паралелльного потока, его имя Всеволод Добродара...

Я чуть не поперхнулась чаем как только услышала это имя.

— Наш Верховный Магистр...?

— Ну, тогда он был еще тем растепой, но он мне приглянулся своими смелыми идеями, иногда мы пересекались взглядами и даже улыбками. Но на этом всё. Ни одного честного «нравишься». Вот и сиди потом, заваривай чай с мятой и жди, пока кто-то догадается. Или... пока не забудешь, чего именно ждёшь.

Она сделала глоток, не глядя на меня.

Я промолчала. Не впервые мы заходили на эту тему.
Точнее — она заходила, а я пряталась за чашкой, делая вид, что не понимаю, о чём речь. Но понимала.

Это был не первый разговор об Алексе и Алексее. Она их уже встречала. Мы однажды пили чай здесь, все вместе, когда они пришли обсудить какую-то аномалию в районе Лавровой улицы.
Тётя потом усмехалась, когда я мыла чашки:
— Так... И как тебе близнецы?
И добавила громче, чтобы они услышали:
— А вы, господа маги, не забывайте, что у моей Златы глаза не только синего цвета, но и острые. Осторожно, может заприметить вас!

А они…
Они не смутились. Совсем.

Алексей, весёлый и бесцеремонный, тут же сказал:
— Я первый приглашу. Я старший — на одну секунду.

Алекс только усмехнулся, поправил очки и, глядя на тётю, заметил:
— У нас с братом хороший вкус. Пусть сама выбирает, если захочет. Но я уверен это буду я!

Я тогда покраснела. Не так чтобы вишня — но ощутимо.
Они действительно были красивые. Оба. Высокие, живые, один — с дерзким огоньком в глазах, другой — с внимательным, спокойным взглядом, от которого почему-то хочется выпрямить спину.
И самое удивительное — оба говорили со мной, шутили, слушали, спорили, как будто я была им ровней. Настоящей частью команды. Не «девочкой при деле».