Как на Руси ветеринарше прижиться

Глава 3

Сердце Федотьи сделало кульбит ушло в пятки. Почему ей сегодня так не везло!

От деревьев отделился силуэт и, если бы не вполне себе человеческая ругань, его можно было бы принять за дикого зверя. На всех парах к ней приближался очень маленький человечек, а то, что она издалека приняла за шерсть, оказалось клоками нечесаных волос. Но больше всего Федотью поразила одежда, глядя на которую в голове всплывало смешное слово “тужурка”. Старая, будто она застала еще товарища Ленина и не того, который тот самый товарищ, а его деда — грязная, перештопанная, видавшая стирку примерно никогда. Такая… убогая, что даже Федотья, будучи в одной майке и джинсах, поежилась от приступа брезгливости. Да, она сама-то не модница, но такое — перебор.

— Ты почто руками в источник лезешь?!

Одежда доходила маленькому человеку до пяток, а лицо едва угадывалось за густой бородой и космами. Только по голосу удалось опознать примерный возраст “субьекта” — дед.

Ну вот еще не хватало, уж лучше бы волки! Мало того, что заблудилась, так еще теперь придется защищать свою… честь. Вон, как дед прет, уверенно. Для него, небось, фраза “личные границы” — страшное ругательство!

И только после минутки возмущений до Федотьи дошло. Человек! Это же человек! А где человек, там и цивилизация, пусть конкретно вот этот дед — ярый противник ее благ.

— Уважаемый, ну-ка притормози! Про твой источник ничего не знаю, заблудилась, устала, — перешла Федотья сразу к делу. — Покажи лучше в какой стороне дорога, на том и разойдемся.

— Да как же теперь разойтись-то, дуреха!

Ну, точно буйный. Федотья тяжело вздохнула, чувствуя, как к ней возвращается уверенность. Людей на место ставить она умела, люди — это не необъятное величие природы. Да и что с ней может сделать этот дед? Вон какой, сморщился весь, усох, соплей перешибешь — не заметишь. А уж если это сделает кто-то вроде Федотьи…

Про таких как она говорили: “хорошего человека должно быть много”. Глумливо немного, однако Федотье фраза нравилась. И по поводу своей внешности она не комплексовала. Вот еще, время на это тратить, ей не мешает, а кому что не нравится, так это их проблема. Кто худышек-скелетов любит, пусть себе худышек ищет, главное же в человеке душа, так ведь?

Дед, кажется, был не согласен. Продолжал бухтеть, да Федотья, успев записать его в сумасшедшие, не вслушивалась. Худые руки тыкали узловатым пальцем то в источник, то в Федотью. Ой, тяжело ему наверное с такими, это ж болезнь какая-то. А может он такой злой, потому что голодный? Итак без крыши над головой, наверное и ест не каждый день, а тут она со своим завтраком. Федотья это чувство знала — когда в желудке тянет от пустоты, так и хочется головы откусывать.

— Дедуль, ну ты давай, закругляйся, а то все горло сорвешь. Держи лучше.

Ничего, она как-нибудь переживет этот день. Вот к “Ясным зорям” выйдет, потому что коровы ждать не могут, урвет что-нибудь у Сани из холодильника, а там сядет на такси до дома. И спать, часов пятнадцать.

— Это еще зачем? Подкупить меня решила, мерзкая девка!

— Чтобы что? Как там это, погоди… хлеб да соль, уважаемый, сначала поедим давай, а потом уже — переговоры.

— А ты в переговорах прям толк-то знаешь!

Маленькие близко посаженные глазки прошлись по фигуре Федотьи. Неприятно, но она не обижалась — ну как можно обижаться на больных? Они же сами не понимают, что говорят! Себе она оставила только бургер и любимую картошку, все остальное: второй бургер, соусы, наггетсы и вторую пачку картошки, отдала. Деду нужнее, а Саня как-нибудь перебьется. Пусть скажет спасибо, что она вообще дошла после такого приключения!

Дед, вместо того, чтобы просто взять и поесть, опасливо подошел, будто не поверил в добрые намерения Федотьи до конца, но гонимый голодом, быстро выхватил пакет из протянутой руки. Ни дать, ни взять — дикий зверь, к человеческим рукам не прирученный. Вот это ей было понятно, со зверями она управляться умела — не бояться, без резких движений. Спокойна ты — спокойна скотина.

Продуманности деду было не занимать: отсел он на другую сторону ручья так, чтобы Федотья оставалась в поле видимости. Ел совсем как с голодного края — глотал жадно, обкусывал бургер со всех сторон, словно боялся уронить хотя бы крошку. Федотья старалась не пялиться и не смущать его, но когда он выпотрошил коробку наггетсов и начал есть их всухомятку, она выдержала:

— Дедуль, соус возьми!

— А?

— Соус! В пакете, два сырных соуса! Ну так же вкуснее! — да хоть триста раз голодный бездомный, она зачем свой любимый соус отдавала?!

Точно сумасшедший. Вместо того, чтобы добавить блюду немного вкуса, он только бестолково захлопал глазами и дернулся, стоило Федотье встать, чтобы помочь ему.

— Ну так сам возьми! — она села обратно. Пришлось руководить издалека. — Вот так! Да, да положи наггетс, так, открывай. Поддень фольгу, дедуль, ну! — от нетерпения она начала жестикулировать руками и на своем примере показывать, что нужно сделать. — Во-о-т! А теперь макай.

Щедро сдобренный сырным соусом наггетс исчез во рту. Федотья снова подумала о том, что ей жалко деда. Что же он ест, если ему неизвестна даже такая простая мелочь? А что, если он из каких-то староверов, которые только дарами природы и питаются, а она своим сырным соусом нарушила ему многолетний пост?

— Ох, дочка…

Дед снова что-то забормотал, на этот раз не зло, а взволнованно. Федотья прислушалась, но когда поняла, что он опять причитает об источнике под камнем, с чистой совестью отключила уши. Не бесится, не кричит, и ладно.

И чего ему этот источник дался? Вода как вода, самая обычная, глотнула разок и пить больше не хочется. Дед, небось, поэтому с ума сошел — нашел себе скважину, ходит сорок лет подряд с баклагами и никто кроме него не знает. Так Федотья не чудовище же, пусть себе дальше ходит, она никому не расскажет. Еще только глоток сделает, просто так, на всякий…

— Да куда ты опять лезешь, буйная!