Как на Руси ветеринарше прижиться

Глава 17

Привычный уклад Карачек поменялся не только из-за трех новых богатырей.

Тетя Яна с того вечера расцвела: раньше Федотья на нее почти не обращала внимания, а теперь суетливая хозяйка поспевала, не хуже своего вездесущего мужа. В радость ей было возиться и с младшими дочерьми Умилы. Та, поначалу отнекиваться пыталась, но Федотья за них заступилась:

— Отдохни ты уже от забот, пока дают!

— Да как же так? А если скажут, что я мать плохая?

— Кто скажет-то? Ты итак на шестилетку скидываешь младенца, пусть отдохнет от сестры!

— Да ну что ты говоришь такое?! — взвилась Умила от обидных слов.

Но Федотья была права, а Умила любила своих детей. А как радовалась тетя Яна, когда ей отдавали малышку! Куська могла убежать хоть в лес за ягодами, а не “одним глазом за сестрой, другим за работу”. Один раз Федотья, выгуливая корову, за которой опять не доглядел сорванец Тишка, услышала со стороны пашни невероятно пронзительную и совершенно невнятную по словам песню — закроешь глаза и сразу в голове напоет женщина в платке и сарафане, хоть сейчас отправляй на какой-нибудь фолк-фест. Она пригнала коровку поближе, посмотреть кто это там надрывается и… что представила, то и было. Тетя Яна пела, качая Ждану на руках, пока деревенские, следуя ритму песни, работали.

Умила, немного разгрузившись от тревог за дочерей, теперь каждый вечер собирала всю деревню и рассказывала истории. Как же ей это нравилось! Едва пальцы выуживали из тонких струн гуслей первые звуки, Умила словно вся менялась. Речь становилась глубже, а вокруг… замирало само время, словно и оно желало послушать старые предания. Умила отлично владела жестами и интонациями. Федотья, на всех экскурсиях обычно засыпающая и отвлекающаяся, слушала не отрываясь.

Спросить Умилу о Муромцах и Ясных соколах у самой Умилы она решилась почти сразу после разговора с богатырями.

— Слышала! — обрадовала ее Умила. — Но то очень старые предания, целиком о них… даже и не знаю. Сложная будет задачка.

— …а нам их в школе читать задавали, — неуверенно поделилась Федотья, после чего ей пришлось объяснить что такое школа.

Умила так загорелась желанием послушать былины, что последние тревоги за младших дочерей мигом вылетели из ее головы. Зато Федотья в который раз пожалела о том, что открыла рот! Вспоминать школьную программу было мучительно тяжело. Она бы сказала, что впервые видит человека который настолько горит своей работой, если бы сама не была такой, так что притязания Умилы были более чем понятны и уважаемы. Чем-то она напоминала в этот момент свою старшую дочь, тоже потерявшую голову в новом увлечении.

Как молодому Елизару повезло, заметили все, кроме него. Любушка так увлеклась попытками привлечь его внимание, что позабыла обо всем на свете. Толку от нее было, как от козла молока — руки-то, руки, вот они, а все из них валится. Голова-то в сторону Елизара повернута.

Уж чего она только не делала. Начала самого простого: с наведения красоты. В первый раз Любушка вплела в волосы украшения. Помучалась изрядно — чтобы ткань не терялась в ее густой косе, понадобилось много лент и очень много времени, чтобы их вплести.

— Надо еще к каждой по бубенчику, чтоб издалека знали — чучело идет, — хохотнул Май.

К чести Любушки, выходило красиво. Тонкие обрезки лент крепились внутри косы, заплетались глубже, подбирались по цвету так, чтобы не выбиваться и не переключать на себя внимание. И это все — без зеркала, с одним только тазиком!

— Цветов еще нарву! — сообщила Любушка и выскочила на улицу.

На радостях, не учла она погоду. В от день задувал такой ветер, что забытые нерадивыми хозяевами ставни, как бешеные хлопали по всей деревне. Ленты, вместо красивого танца в волосах, устроили сумасшедшую пляску, а коса из аккуратной плетенки превратилась в набор петухов и колтунов.

С неблагонадежных идей она решила перейти на другие способы. Мамины украшения трогать не посмела, но принялась за натуральную косметику.

— У тебя что-то со щеками, — заметила Федотья.

— Красиво? — обрадовалась Любушка тому, что ее труды кто-то заметил.

— Странно. Как будто ожог на лице.

— Да ну тебя, это природный румянец! — вспыхнула Любушка и теперь это точно стало походить на естественный цвет лица.

К сожалению, ее потуги оценили только домашние, а Елизар будто ничего и не заметил. Впору было пожалеть Любушку. Ну зачем он ей такой? На лицо-фигуру — ничего, нравом добрый, но дурень дурнем. Разве же это любовь? А что тогда? Может это незамужняя Федотья такая неправильная, надо было пользоваться шансом, когда он был, чтобы сейчас не смотреть со стыдом и смехом на попытки Любушки. Авось бы и прониклась, поддержала.

Ага, сейчас! Надо было столько учиться и работать, чтобы потом еще дурака тянуть! Да даже Дунай с Бобрыней заметили ужимки бедной девочки! Дать бы ему по шее, может тогда глаза разует, а Любушка угомонится!

Федотья даже попробовала разок. От толчка в грудь Елизар покачнулся, отошел на несколько шагов и едва устоял на ногах. Дунай ловил каждое движение Федотьи и задумчиво гладил бороду. Как будто эта дурацкая сила работала только от ее веры в правое дело или что-то вроде того.

— Сестрица Федотья, неужто я тебя чем обидел? — растерялся Елизар. У нее впервые с той памятной битвы на глазах у всей деревни получилось ударить богатыря.

— Да тут… сложно.

Объяснять про сердечные дела она все-таки не решилась. Да и Любушка сдаваться не собиралась. Подумаешь, неудачи, кто ж руки так быстро опускает? И за помощью бегала к Елизару, и совсем глупой прикидывалась, и наоборот, умничала, где надо и не надо. Этот камень был непрошибаем.

Но где закрывается одна дверь, там открывается другая. Если не срабатывает одно, значит сработает что-то другое,

Это произошло в садике. Умила сидела неподалеку и перебирала струны гуслей. Федотья прокапывала с Любушкой мяту и вспоминала былину о Ставре Годиновиче. Точнее, в памяти всплывали с силой выталкиваемые кадры из старого мультфильма, оттого повествование Федотьи скакало и ей часто приходилось возвращаться по истории. Окажись она на месте Умилы, давно бы уже взбесилась. Ну сколько можно мямлить-то?!