Как на Руси ветеринарше прижиться

Глава 23

У незнакомца было плохо все. От спутанных нечесанных волос до черно-черных глаз без белка, от грязной одежды до отвратительных длинных пальцев, под ногтями которых собралась земля. Он не просто “казался серым в темноте”, а в самом деле кожа его была посеревшей.

— Какой пи… и-и-исаный красавец, — выдохнула она, не в силах поверить что это взаправду.

Незнакомец был не просто мертвенно-холодным, он был…

— Добруша! — ахнула Любушка.

Мертвец протянул к Маю руку, но замер. Затем и вовсе отступил на несколько шагов назад, во тьму поля, где его не доставал свет факела.

— Разве мы не договорились? — спросил он Мая. Голос резанул по ушам. Слова булькали, сопротивлялись, насильно выталкиваемые из темного провала глотки. Федотья разглядела бледный синий язык. — Разве…

— Ничего не договорились! — Май крепко прижался к Любушке. — Не пойду с тобой!

— А все! Согласился!

— Неправда это! Все твой дурман! — голос Мая срывался от близкой истерики. От былого гонора не осталось и следа. — Кто согласится учиться у мертвяка? Уходи!

— Со мной пойдешь!

— Убирайся! Слышишь! Уходи Добруша, уходи! — вступилась за брата Любушка. — Ты свое пожил!

Добруша как будто только сейчас заметил Любушку. Лишь на несколько мгновений он застыл, как будто пытался узнать ее, затем — отвратительный рот медленно расплылся в улыбке. Посмотрел он и на Федотью, однако злая радость сменилась недоумением. Нет, ее он явно не узнавал.

Недоумение переросло в удивление. Длинный указательный палец ткнулся в нее, не пересекая световой черты и, чем дольше он смотрел, тем сильнее в его глазах проступало удивление. Хуже всего было то, что бездонная щель рта не закрывалась и от контраста верхней и нижней половины лица ситуация с каждой секундой становилась еще нереальней. Федотья сумела взять себя в руки.

— Уходим отсюда, — скомандовала она.

А что еще делать? Кричать? Бить со всей богатырской силы? Смеяться? Уходить боком, словно семейство крабов — один глаз на мертвяка, другой смотрит, что это там издалека?

Неожиданно Добруша, не меняя выражения лица, начал приседать. Медленно, держа спину прямо и руки неподвижно. Федотья не сразу догадалась посмотреть вниз, а когда глянула, прикусила губу, чтобы не закричать от осознания. Не приседал, а врастал в землю! Всасывался, как в зыбучие пески! Она не могла заставить себя двигаться или перестать смотреть, ужасное зрелище буквально завораживало. Лицо Добруши не изменилось даже когда в раскрытый рот стала набиваться земля. Взгляд без зрачков прожигал живых до тех пор, пока рыхлая почва не приняла и их в свои объятья.

— Бежим, — шепнула Любушка, когда пропала макушка Добруши.

Никто не стал спорить. Они бросились прочь, стараясь держаться у света факела. Федотье казалось, что ее сердце выпрыгнет из груди, не от усталости, так от страха. Да, пожалуй, впервые за все время, проведенное в Карачках, ей было страшно так, что не помог бы никакой самообман, уговоры и крики. Со всех ног она бежала домой, к спасительному свету. Все мысли были не о том, как можно победить мертвеца или как сильно она хочет наорать на втянувшего ее в это все Лешего, а о том, как бы поскорее запереть входную дверь, отрезая себя от этой чертовщины.

— Сестра! — свет резко пропал. Точнее, переместился куда-то назад.

Федотья завертела головой, не сразу понимая, куда пропал факел. Она оглянулась. Любушка растянулась на земле, Май помогал ей подняться. Упавший факел еще горел, а вместе с ним…

— Посевы! — заорала Федотья и бросилась тушить пламя.

В горящей пшенице им никакой мертвец был не страшен! Но потерять труды целой деревни? Да они же до зимы не доживут! Движимые страхом уже за поле, втроем они быстро затоптали огонь. Когда угроза миновала, оставив после себя лишь запах жженой травы и горячий воздух, медленно гонимый ночным ветром прочь, они позволили себе выдохнуть.

— А мы… — указал Май на валяющийся на земле утоптанный факел.

— Да ну то одно, то другое! — подняла его Федотья.

Ой, как же хотелось сказать чего покрепче. Да не при детях. Она схватила брата и сестру за руки и уверенно потащила их к краю поля. Ничего, у них еще было время. Никого кроме них здесь нет.

— Любушка… — прошелестело поле.

— Да отвали! — крикнула Федотья, хоть обращались не к ней.

Звавший голос казался таким же потусторонним, но принадлежал не Добруше. Из колосьев медленно вырастали две фигуры. Одну Федотья уже знала, а второй мертвец…

— Белян, — выдохнула Любушка.

— Ну здравствуй, дочка, — Белян усмехнулся. — Что же ты брата путаешь? Он мастера ищет, мастер его хочет обучить. А ты, разве сама не хотела травницей стать?

— Хотела, — жалобно сказала Любушка. — Да ты умер.

— А какая разница? Домой ко мне ходишь, за садиком моим смотришь. И подруге твоей низкий поклон за заботу! — Белян, однако, не поклонился, но сделал движение рукой от головы к земле.

— Ты что, к мертвецу домой ходила? — шепнул Май.

— Да травки пожалела, — шикнула Любушка.

— Он мертвец!

— А какая разница, Маюшко? Разве мы перестали мастерами быть? — отозвался Добруша.

Федотья молчала. Не знала что сказать, не понимала, куда деваться, что делать. Белян и Добруша не нападали. Да и говорили не совсем глупые вещи. А и правда, навык-то после смерти никуда не делся? Ей бы самой неплохо послушать о местных травках.

— Все, все видел, — сказал Белян. — И как мои травки в ваши сени попали, и какую красоту в лесу навели. Пойдемте, я покажу вам свой новый сад! Таких травок вы отродясь не видали!

Ну вот, правильно же! Какая разница, если человек свое дело знает? Мысли в голове укладывались с трудом. Неповоротливые и тяжелые, словно она находилась где-то между сном и бодрствованием — закрой глаза и сразу увидишь сны. Рука только, которой она трогала мертвеца, словно замерзла изнутри.

— Пойдемте.

Любушка сделала шаг вперед. Ничего, рука от работы согреется.