Как на Руси ветеринарше прижиться

Глава 44

Нестись сломя голову на быке оказалось куда проще, чем путешествовать в компании Бобрыни и Поганочки. Федотья могла бы назвать их друзьями, но в голову лезли слова куда менее печатные. Неугомонный Дичок с его вечным желанием что-нибудь сожрать и флегматичный Гривушка казались самыми нормальными спутниками!

Эта парочка молодцов еще на болоте замирилась, договорилась… и поссорилась, едва они зашли в лес.

— Да нет же, туда надо! Меня так лешачихи вели!

— Так то лешачихи, у них свои тропы! А я тебя до болотины сюда дважды гнал и один раз возвращался. Поверь, я знаю дорогу!

— Ты смотри-ка, нашел чем хвастаться!

— А ну оба угомонились, — нарычала Федотья.

Споры шли по любому поводу. Вот уж и правда зловредная кикимора — все ей было не так, все не то, а местами она и вовсе намеренно дразнила Бобрыню. Лес, который так понравился Федотье вчера, сегодня уже не казался каким-то особенным. И дело было даже не в сухой дороге — своими воплями они даже медведей распугали!

К вечеру даже Поганочка притихла. Лес потемнел, тропа начала теряться в корнях, а Дичок все чаще недовольно сопел, выбирая место, куда поставить копыто. Ночевать решили прямо так, не стали искать укрытий и лишних пещер. Пока Федотья разжигала костер, Бобрыня куда-то пропал и вернулся с тушкой зайца, довольный и гордый собой. И опять пошло-поехало.

— Ты почто братишку-зайчишку сгубил?! — завизжала Поганочка.

— А что предлагаешь? С голоду помирать? Или с Гривушкой пастись? Нет, уж, наелся я на твоих болотах!

— А! Опять размычался?! Нормальная у меня еда на болотах! Ты, вона, пока быком был, не жаловался!

— Да ты!.. — Бобрыня побагровел от злости. Ой, что-то намечалось. — Сестрица, разделай зайца! А я с этой советчицей разделаюсь!

— Эм… давай ты, — отказалась Федотья. — Я не умею.

— Как это?

— Ну вот так. Предпочитаю путешествия заранее планировать. Чтоб с едой и удобствами, без зайцев. В моем мире походная романтика немного другая.

Бобрыня посмотрел на Федотью так, словно она сказала, что небо — зеленое. Кинул злобный взгляд на Поганочку. И потерял к ней интерес.

— Ладно, сестрица, давай покажу, раз такое дело.

Зайца, конечно, было жалко, но голод — не тетка. Крови Федотья не боялась, видала и не такое, зашивала и похуже. Но одно дело — лечить животных, а другое — свежевать зайцев. Их она все-таки предпочитала гладить.

— Ничего, лес на дары к тем богат, кто сверх меры не берет. Сегодня зайца хватит. А завтра, может, целый рябинник найдем!

— Фу ты, — встряла Поганочка. — Дурной же! Все знают, что рябину лучше после заморозков собирать!

— Да что ты понимаешь, болотная? Вот Светушка моя такое варенье рябиновое варит — закачаешься!

— Да ну? И когда варит?

Бобрыня осекся. Насупился. Сосредоточился на зайце над костром. Не знает. Конечно. Вспомнились его слова о Светушке, как “он домой придет, а жена встречает”. Федотья готова была поклясться, что Бобрыня вообще очень мало знал о собственной жене.

— Хорош муженек, — хмыкнула Поганочка.

То есть даже болотная кикимора понимала, что что-то тут не так, а богатырь… ладно-ладно, в чужую семью лезть — дело неблагодарное.

Хотя Поганочка так, похоже, не считала.

Она посмотрела на Бобрыню, сняла с себя моховой чокер и склонилась над ним, перебирая пальцами цветы и тонкие нити мха. Украшение дрогнуло, потянулось к ее рукам, словно живое, а затем начало медленно сворачиваться, переплетаться, изгибаться белыми цветами белозора. Несколько мгновений спустя в руках у Поганочки лежали аккуратные бусы — моховая нитка с застывшими цветами.

Чего эта кикимора вообще не умела? И как такую талантливую девицу умудрились на болота выгнать? Познакомить бы ее с той богиней маркетинга с ярмарки — вот это будет тандем века.

— На вот, — Поганочка протянула бусы оторопевшему Бобрыне. — Подаришь своей бедняжке.

Остаток вечера наконец-то провели в тишине.

Федотья редко спала под открытым небом. Вот так — на голой земле, без одеяла, с подушкой в виде горячего Дичка. Последний раз ей так “повезло” еще в детстве, когда батя вытащил ее в поход и потерял все ориентиры.

Костер тихо потрескивал в ночи. Где-то в лесу ухала беспокойная птица. Бобрыня вызвался дежурить — после болотного прикорма сил у него явно прибавилось. Поганочка свернулась с другой стороны Дичка, подальше от костра. Федотья же успела переволноваться обо всем сразу: о змеях, клещах, муравьях и прочей лесной дряни, которая могла принять спящего человека за легкую добычу. Медведей она уже не боялась. Волков тоже. С ними хотя бы можно подраться, а клеща еще найди сначала!

Как только голова Федотьи коснулась теплого бока Дичка, она уснула так крепко, что ей даже не снились сны.

Разбудила ее тихая перепалка. Бобрыня и Поганочка пытались ругаться полушепотом и резкими жестами. Федотья прислушалась — опять из-за дороги. В руках у Бобрыни мотался наполовину ощипанный толстый глухарь и вот это заставило Федотью окончательно проснуться.

Да как Бобрыня это делал?! Вчера заяц, сегодня — самая пугливая птица леса. Он же шумный, как стадо слонов, чем он их приманивал-то?! Может, стоило все-таки поучиться? Хотя нет, не у него. Этот еще возгордится и станет совсем невыносимым.

Эх, как же не хватало сейчас Дуная. Тот все бобрынины дурости пресекал на корню. Быстро бы развел этих спорщиков по углам — да так, что они бы еще спасибо сказали.

— Что у вас опять случилось? — проворчала Федотья, открывая глаза и потягиваясь.

Зашевелилась, устроилась поудобней на мягком… и поняла, что все еще лежит на Дичке. Бычок, игнорируя соблазны и деликатесы, всю ночь охранял ее покой и даже ни разу не поменял позы. Ждал, когда она сама проснется.

Ох, ну, хороший, ну молодец.

— Иди, пока Гривушка все не объел, — Федотья села, отпуская быка на завтрак.

И сама приготовилась к трапезе. Вечерний заяц оказался жестким, волокнистым, с привкусом каким-то знакомым… она так и не смогла его определить. Еще и без соли. Набили животы и ладно, в Луга приедут и перехватят что-нибудь, если их не выгонят с проклятиями.