Как отшить дракона, или кто сказал Мяу?

За день до этого

Меня звали Пуша — и, прежде чем вы решите, будто это трогательное прозвище, выдохнутое в умилении где-нибудь над миской с молоком, спешу вас разуверить: это не уменьшительно-ласкательное, не каприз хозяйки и не проявление душевной слабости, а самый настоящий титул, не менее весомый, чем «Ваше Высочество» или «Святая императрица всего живого».

Ведь Пуша — это не просто имя, это стиль, манифест и образ жизни, вплетённый в каждый изгиб моего тела, в каждый шаг по подоконнику, в каждое мурчание, от которого пробегает дрожь по спине у человека, осознавшего, кто здесь главный.

Я была кошкой. И это — не в прошлом, нет, это вечно, это суть, с которой не поспоришь, даже если ты человек, временно считающий себя хозяином положения.

Меня взяли из приюта, хотя на самом деле я позволила взять себя, внимательно, с долей снисходительной иронии посмотрев в глаза женщине в зелёной куртке, которая, заворожённо уставившись на меня сквозь металлические прутья, вмиг потеряла волю, разум и здравый смысл, а я поняла: вот она — моя.
Слабая, одинокая, чуть наивная, но с тёплыми ладонями и терпением, которого вполне хватит, чтобы нести моё величие на себе до конца дней.

Она, разумеется, называла меня как только могла: «моя бусечка», «лапочка», «прелесть ты моя», — и делала это с той самой интонацией, от которой у любого уважающего себя существа должен начаться нервный тик, но я была терпелива, ибо подлинная власть не требует громких заявлений.

Достаточно принять ласки как должное, слегка прикрыв глаза, позволив ей почесать за ухом и потешить себя иллюзией, будто всё это — проявление любви, а не подношение богине, которая соизволила снизойти.

С первого дня моего триумфального прибытия в её жилище мне были даны, как и полагается, привилегии: у меня были собственные миски, мягкие лежанки, право на голос, неприкосновенность в ночное время, и, конечно же, полный контроль над утренним распорядком.

Одна миска — с сухим кормом, теми самыми хрустящими шариками, которые приятно звучат, если гонять их лапой по полу, но которые на вкус были сродни картону, разве что в более блестящей обёртке; вторая — с влажным кормом, тем самым кроликом в соусе, которое, как мне казалось, должны подавать в небесной трапезной, если таковая существует у высших сил.

А ещё была вода, иногда с намёком на лимон — это хозяйка забывала промывать миску после чая, но я не жаловалась. Лимон бодрит.

Пока она дрыхла, закутавшись в одеяло, как гусеница в кокон, я уже молчаливо совершала восход, встречая первые лучи солнца, пробегающие по подоконнику, и знала: настало время великого ритуала пробуждения.

Сначала — лёгкое, почти кошачье, прикосновение лап по одеялу, не столько чтобы разбудить, сколько обозначить присутствие. Затем, неспешное шествие по телу, вдоль, поперёк, по диагонали, как будто проверяла прочность матраса или занималась геодезией сна.

Если этого оказывалось недостаточно, а хозяйка, к слову, была упрямой, то я без колебаний садилась ей на лицо, самым что ни на есть натуральным способом: задом на нос, хвостом по щеке, лапами у висков, мягко, властно, решительно.

Иногда она бормотала сквозь сон:
— Пуша… не надо…
Но я знала, что надо. Это не просто каприз. Это священное право богини, которая требует внимания.

А если и после этого спящая бездельница продолжала изображать труп, я начинала мурлыкать ей прямо в лицо, в ноздрю, вплотную, чувствуя, как её дыхание становится неровным, а потом…
Она чихала.
И в этот момент становилось ясно: победа одержана.

Она вскакивала, проклиная мою шерсть и судьбу, а я с ленивым достоинством отправлялась на кухню, напоминая, что завтрак опаздывает.

Закрытые двери всегда вызывали раздражение. Если что-то закрыто — значит, скрывает важное, запретное, а значит, особенно нужное. Дверь в ванную казалась самым притягательным объектом в доме. Когда хозяйка принимала душ, а приглашения не последовало, оставалось только сесть у порога, протяжно мяукать, царапать дверь, демонстрируя всем своим видом страдание и обиду.

Если попытки привлечь внимание не приносили результата, путь лежал в комнату, где мусорное ведро неизменно становилось средством выражения протеста. Это не было пакостью или капризом — в основе лежали принципы. Настоящие убеждения.

У хозяйки был аквариум. Там жили две гуппи, сомик и вечно беременная моллинезия, чьи глаза отражали смирение. Первые две недели я сдерживалась, наблюдала, думала. А потом, одной ночью, когда всё вокруг стихло, прыгнула.

Крышка отлетела. Вода разлилась. Рыбы в панике соскользнули в темноту. Моллинезия — исчезла. Во мне. Не вся, разумеется, я оставила хвост, как знак уважения.
А утром сидела на подоконнике, вылизывая лапу, пахнущую водорослями, и делала вид, что не понимаю, почему в доме так громко рыдают.

Хозяйка кричала:
— Пуша, ну как ты могла?!
А я смотрела на неё с холодным, кошачьим презрением: кошка — охотник, рыба — еда. Всё очевидно.

Когда женщина работала — я отдыхала. На клавиатуре. Она была тёплой, и если я шевелилась, клавиши стучали, а курсор двигался, и хозяйка сначала хмурилась, потом смеялась, потом снова хмурилась. Иногда я специально ложилась так, чтобы лапа нажимала на пробел с идеальной периодичностью.
Тук… тук… тук…
Её психика трещала по швам.

Однажды я срыгнула на ноутбук. Целую шерстяную глыбу, плотную, вязкую, с вкраплениями вчерашней травы. Она кричала. Я гордилась собой.