Как построить госпиталь, личную жизнь и дракона

Глава 9. В которой доктору Ульцер рассматривает непристойное предложение и загадочную задницу

Разумеется, Дервин Фицхерберт был в достаточной степени несносен, чтобы сообщить доктору Ульцер, что ей придется лично прибыть в управление и дать письменные показания по делу, о котором он ей не расскажет, потому что у нее допуска нет.

– Это дело связано с моим пациентом, моим полузнакомым коллегой и мной (по крайней мере в достаточной степени, чтобы вы явились меня допрашивать), однако, никаких подробностей я не получу? – уточнила она.

– Совершенно верно, – ничуть не смутился господин Фицхерберт, у которого смущательная железа атрофировалась еще в ранней юности, когда матушка обнаружила под его кроватью… ох, у господина Фицхерберта она, может, и атрофировалась, а у авторов нет, так что подробности мы, пожалуй, опустим.

– Вы меня подозреваете в чём-то? – Алита прищурилась, глядя на гостя так, словно это она его в чем-то подозревает.

– Как, к примеру, в связях с мафией? Упаси Кот! – совершенно неискренне, по мнению Алиты, воскликнул Дервин. – Ни в коем случае. Ваша близкая дружба с Хопскотчами – это установленный факт. Что до остального, управление не прочь воспользоваться вашими услугами в качестве консультанта.

Алита не выдержала и закатила глаза. Какое-то неизвестное управление желало ее в качестве консультанта.

– Платить натурой будете? – язвительно поинтересовалась она. Не то чтобы она сразу отказалась от подобного предложения. Натура была что надо. Будь она художником, ходила бы на такую натуру трижды в день без выходных. Тьфу! Почему-то тот факт, что поганый бюрократ, вломившийся в дом к ненакрашенной и не успевшей позавтракать женщине, был ещё и красив, делал для доктора Ульцер ситуацию еще омерзительнее.

А осознание того, что ей хотелось залезть на него, как на дерево, вообще вызывала у нее приступ мигрени. Если она захочет расслабится, сходит в какую-нибудь таверну, типа «Кнута и пряника», и там отыщет себе и кнут, и пряник. А связываться с сотрудником неведомого управления при исполнении себе дороже.

– Если вы предпочтёте такую форму оплаты, – совершенно серьёзно ответил Дервин.

– На кой чёрт вам я? Разве в вашем загадочном департаменте не найдется с десяток-другой врачей, готовых проконсультировать вашу таинственную задницу в любое время дня и ночи?

Доктор Ульцер, хотя и получила диплом медицинского работника, что, как известно, неразрывно связано с бесконечными унижениями в течение многих лет учебы, тем не менее, не привыкла быть объектом, а скорее воспринимала себя как субъект. Этот же несносный нахал, заявившийся без приглашения, вёл себя так, словно она к нему на собеседование пришла челом бить.

– Видите ли, моя задница настолько таинственна, что кому попало я её консультировать не позволяю. Вы закончили завтрак?

Ну что еще она могла ответить? Разумеется, Алита согласилась. Откуда ей было знать, что он затащит её в покинутый кабинет господина Гультрехта и подвергнет зверскому постепенному исчезновению в зыбучих песках?

К чести господина Фицхерберта стоит заметить, что зыбучие пески он тоже не планировал. Всё, чего он хотел, это понаблюдать за доктором Ульцер в естественной среде. У докторов Рабиуса и Домани была до отвращения безупречная репутация. По крайней мере, на первый взгляд. Более глубоким анализом всё ещё занимался Тайный отдел. А вот доктор Ульцер оставалась тёмной лошадкой, водящей к тому же дружбу с не самыми законопослушными, но ни разу на этом не пойманными Хопскотчами. Если Ульцер причастна к исчезновениям, она так или иначе себя выдаст, если же нет, у Дервина будет ещё одно врачебное мнение обо всем происходящем. С какой стороны ни взгляни, сделка выгодная.

Алите, к сожалению, не сообщили, что ее погружение в пол является частью выгодной сделки и вообще идет на пользу городу, а потому она с каждой минутой начинала все больше и больше оправдывать свою фамилию.

– Напомните, почему я вообще подумала, что открывать неизвестным лицам дверь рано утром это хорошая идея? Разве о таком детей не предупреждают в раннем детстве? Не садись в машину к незнакомому дяденьке, не бери конфеты у чужих людей, не открывай чужим двери. Надо было сделать вид, что меня нет дома.

Она уже погрузилась в пол по пояс и теперь сосредоточенно болтала ногами, пытаясь понять, куда вот-вот провалится. Рядом, скрестив руки на груди, невозмутимо засасывался в зыбучие пески пола Дервин Фицхерберт.

– Видимо, вы вспомнили, как в детстве вам говорили, что ложь это очень-очень плохо.

– Ничего подобного, – фыркнула она. – Отец всегда говорил, что немножко соврать бывает очень даже полезно.

Дервин бросил на девушку одобрительный взгляд. Надо же, даже в других мирах есть представление о правильном воспитании. С другой стороны, теперь становится понятно, откуда взялось это маленькое рыжее чудовище и кто потакал её чудовищности.

– Как думаете, куда... куда мы попадем? – неожиданно для неё самой вырвался вопрос, и она враз превратилась из язвительной несносной нахалки в испуганную женщину перед лицом неизвестности. С последней Дервину было неуютно: он с детства плохо представлял, как реагировать на проявления женских эмоций, а потому сказал нечто вроде: «Ну вам-то не привыкать проваливаться невесть куда».

– Ну, знаете ли, – фыркнула Алита. – Возможно у вас привычка и вырабатывается за один раз. А я более традиционно устроена, – и она, гордо задрав нос, отвернулась. Ну, по крайней мере, сделала попытку, поскольку не так-то просто отвернуться, когда наполовину болтаешься невесть где, а оставшаяся половина, коей осталось-то не так уж много, торчит над полом в кабинете пропавшего ученого.

Фицхерберт понял, что перегнул палку и в неуклюжей попытке извиниться поймал её ладонь и осторожно сжал.

– Независимо от того, куда мы вот-вот попадём, я приложу все усилия, чтобы вернуть нас домой. Я вас не брошу. На сей раз вы не одна, – серьезно заверил Алиту он.

Предыдущее неожиданное магическое путешествие в памяти доктора Ульцер было неразрывно связано с довольно неприятным опытом покушения на её собственную жизнь. Не то чтобы Алита была очень уж мелочной, но жизнь была ей дорога как память о прожитых годах, в большинстве своём потраченных на интенсивную учёбу и работу, что удручало.