Как соблазнить дракона

Глава 4. О том, кто в тайге охотится

С каждым днём, проведённым в пути, места вокруг дичали. Иного не следовало ожидать: князь Всеволод с верной дружиной забрался куда дальше прочих, лихой удалью и мудрым словом втиснув собственный чертог под самым боком Большого Камня. Здешний люд, чудаковатый и не такой, как на остальной Руси, прежде знал лишь торговцев, шедших с запада за дарами неисчерпаемых богатств этих мест — пушниной.

Смелая авантюра удалась, но Марфе не раз доводилось слышать, как судачили домашние, скучавшие по Руси: рано, мол, явились мы сюда и больно уж далеко забрались. И, хотя с пермяками удалось достичь шаткого мира, вогулы и югры, жившие ещё дальше, смотрели на пришлых недобро, если доводилось пересекаться.

Оттого и княжне, пробираясь меж пологих увалов и густо поросших тайгой склонов, приходилось таиться не только зверя и нечистой силы, но и человека. Суседко делал, что мог, чтобы предупреждать Марфу о людском жилье, однако и ей наказал стеречься: как известно, бережёного Бог бережёт — мало ли, какой силой обладали местные волхвы? Мысль, что на дни вокруг не было ни одного человека, который был бы одной крови с ней, приводила в ужас.

Дома под уютным надёжным кровом, глядя на стену тайги за высоким частоколом, легко позабыть, сколь недружелюбен Камень. Днём, бредя по бурелому от одной звериной тропы к другой, княжна должна была быть настороже, чтобы не повстречать человека, не провалиться в какую-нибудь подлую расселину или не увязнуть в затянутой тиной болотной жиже. Не меньшей опасностью служили обвалы, то и дело ползшие по пологим склонам с рокотом, от которого кости принимались дрожать внутри тела.

Но куда хуже становилось ночами.

Всякий раз, как тьма опускалась, Марфа, выбирая место для ночлега, вынимала из котомки обломок меча Добрыни, мудро рассуждая, что сила огня и стали, вложенная могучей рукой кузнеца, должна отпугнуть здешнюю нечисть. Отец, крепко верующий в Христа, наверняка глянул бы на неё строго, заметь подобную придурь. Но сказки матушки, женщины знающей, прочно осели в голове княжны, убеждённой, что Христос, если он такой добрый и понимающий бог, как говорят, не должен осерчать, что она просит заступничества ещё и у Перуна, большого знатока по части защиты от тёмных сил.

Держа в одной руке нательный крестик, другой она чертила булатом глубокую борозду вокруг того места, которое наметила для сна, и не забывала шептать «Отче наш». В конце концов, один бог — хорошо, но два — ещё лучше.

Поначалу это работало. Должно быть, у нечисти, таившейся среди гор, рядом с церковью в доме Всеволода не было силы, чтобы углядеть одинокую девицу, да ещё и с защитником. Но, когда Марфа устроилась на третий ночлег, Суседко, внимательно следивший, чтобы на круг оберега не завалилось ни единой веточки, вдруг встрепенулся, задвигал ушами и дёрнул в лес, исчезнув среди кустов на несколько часов, проведённых княжной в тревожной ожидании у одинокого костерка.

Вернувшись глубокой ночью, кот громко мякнул, чтобы Марфа на руках внесла его в круг — самому домовому было не под силу пересечь письмена, а после, переведя дух, поведал, что проблемы, доселе лишь маячившие над их головой, наконец настигли их.

— Говори уж без утайки, — попросила она, нежно почёсывая кошачий загривок. — Чего страшиться?

Тот глянул на неё исподлобья и, боднувшись макушкой в грудь, проурчал:

— Волколаку твой след приглянулся, он прежде кругами бродил, я его прочь отманивал. А теперь учуял, поганец. Надобно теперь осторожнее быть, дитятко.

И путь, отягощённый этой новой напастью, продолжился.

И прежде осторожная Марфа обратилась в комок нервов, взиравший на всякий куст и густую тень как на врага. Благо охоту она любила, хотя мужчины, конечно, и не дозволяли ей самой гнать зверя по следу — не женское это дело. А вот ехать со старшими в хвосте отряда, жадно слушая их хмельную мудрость, дозволяли. Оставалось лишь перекладывать полученные знания на практику, припоминая, где, по их словам, сыскать воду и как держаться в лесу, чтобы злому человеку сложнее было обнаружить её след. Суседко сказал, что шедший по пятам волколак из тех, кто носит волчью шкуру лишь ночью, а днём оборачивается человеком, чем хоть немного, но облегчал задачу беглецов. В груди теплилась надежда, что за день получится сбросить хвост.

О том, что надеялись впустую, княжна узнала этой же ночью. Разведя огонь в центре очерченного круга, она затачивала лёгкое копьё, срезанное здесь же, когда кусты по ту сторону разошлись и наружу медленно выскользнул громадный облезлый зверь. Волчья шкура пестрела множеством проплешин, обломанные клыки желтели из пасти, но немалый размер и взгляд, сиявший злым, не животным умом, давали понять, что чудище не безобидно.

Затаив дыхание, Марфа подтянула к себе лук, не спуская глаз с волколака, а тот, словно не видя её, опустил морду к земле, с шумом принявшись нюхать подстилку из палых иголок.

«Не видит меня за кругом», — смекнула княжна, но не стала лишний раз обольщаться, споро накинув тетиву на рог лука. Стрела легла в ложе, однако Суседко не позволил.

Бесшумно спрыгнув с ветви перед Марфой, покачал мохнатой головой, загодя предупредив, чтобы та не спешила.

Княжна и не думала, помня, что волколаку её стрелы — всё равно что ей самой занозы. Она не была уверена, что, даже если в туле найдётся намоленная в церкви или хотя бы осиновая стрела, получится первым же выстрелом поразить нечисть. Марфе хотелось считать, что она держалась куда как лучше, чем многие на её месте, но нутро предательски сводило от страха, а руки мелко дрожали, мешая прицелу, и один лишь Бог знал, удастся ли совладать с собой, если потребуется пустить лук в дело.

Волколак бродил вокруг оберега до полуночи, прежде чем убрался прочь, учуяв в лесу добычу попроще. Суседко, последовав за ним, вскоре вернулся с хорошей новостью: твари попался отбившийся от стада лось, и та, упиваясь кровопролитием, теперь будет занята им до самого утра. Вскоре эту новость подтвердила череда звуков, от которых внутренности княжны скрутило новой волной страха: где-то недалеко раздался трубный лосиный рык, эхом разошедшийся по тайге. Следом за первым, боевым и выкликивавшим чудище на битву, послышались и новые лосиные крики, но куда как более мрачные. Слушая жалобное мычание могучего зверя, постепенно терявшего силы в пасти неуязвимого для него противника, не спешившего оборвать жизнь добычи, Марфа не удержалась от слёз бессильной досады, коря себя за неспособность помочь сохатому хоть чем-то. Но вместе с тем благодарила его и предков за заступничество: их благой волей ей был послан несчастный зверь, своей жертвой отведший беду прочь.