Как спасти бумажного динозавра

Марк. 1

Марк считает, что нет ничего глупее свидания в ресторане. Сидите друг напротив друга, между вами — стол. Только заговорите о важном, как обязательно появится официант. Потом, каждый чёртов раз, споры о том, кто оплатит счёт. Сплошная неловкость. А женщина ещё и наряжается как на кинопробы, сидит, поправляет бретельку платья. Туфли неразношенные трут, отвлекают.

Нет, решительно, ресторан убивает свидание, особенно первое.

Марк всегда предпочитал прогулки. Если тепло, можно устроить незапланированный пикник в Гринвиче или в Гайд-парке. Набрать еды в ближайшем «Теско», валяться на его, Марка, пиджаке, кормить наглых белок и ещё более охамевших лебедей.

Холодно — тоже отлично. Благо, в последнее время в Лондоне открылось достаточно маленьких симпатичных кофеен, где можно взять кофе или чай с собой, нести огромные стаканы, греться об них, прятаться под одним зонтом. Под огромным автомобильным зонтом-тростью, который Марк таскает несмотря на вес и размер. Ему четырежды доводилось рассказывать историю про этот зонт: один раз вышло сказочно, второй — скучно, остальные — криминально. Но всегда почти правдиво.

Марк знает Лондон как свои пять пальцев — облазил его с восторгом туриста, но при этом располагая временем как житель. Он в любом районе найдёт, что показать. И на любой вкус — от тёмных душных магазинчиков, где до сих пор продаётся настоящий антиквариат, а не барахло, до башен, с которых виден весь город.

И всё же, вот он, сидит в ресторане напротив восхитительной женщины. И благодарит всех богов, в основном скандинавских, за то, что она не из тех, кто носит платья или неудобные туфли.

Робин в синем брючном костюме, она выглядит как человек, который только что покинул пресс-конференцию в министерстве экономического развития. И да — именно оттуда она и пришла, опоздав на встречу на сорок минут.

Она яркая брюнетка с огромными тёмными глазами. Волосы подстрижены в каре до плеч, а плечи кажутся слишком широкими из-за покроя пиджака. Она курит через мундштук, но почему-то это не кажется нарочитым. Ей идёт.

— Держу пари, — произносит она, улыбаясь и выдыхая облачко дыма, — до сих пор женщины не звали тебя на свидания. Я первая!

— Должен тебя расстроить, — серьёзно отвечает Марк, опираясь локтем о белоснежную накрахмаленную скатерть, — вторая.

— Ты шутишь!

— Смертельно серьёзен.

— Кто она? Я желаю знать подробности!

— О, — Марк мечтательно закатывает глаза и вздыхает, — я был влюблён безумно, но стеснялся подойти. Думал — где она со своими белыми кудрями, а где я. Страдал в тени. А она взяла — и позвала меня в кино. Я согласился. Через три месяца она мне изменила. Нам было по одиннадцать, кажется.

Он смеётся, а Робин, которая слушала по-настоящему напряжённо, швыряет ему в лицо льняную салфетку. Но смех подхватывает.

Кто-то сомневается, что официант появляется в самый неподходящий момент?

Еду в ресторанах Марк тоже не любит. Еды должно быть много, и она должна быть вкусной, а не вычурно-красивой. Но всё же он расправляется с выбранным блюдом и десертом. Робин ковыряется в мороженом. Они болтают о работе в основном — дурацкая такая безопасная тема. Марк мнётся. Ему нравится Робин. В ней жизни — на десятерых. Он бы влез ей в голову, в душу, чтобы понять — каково там, внутри. Он бы её целовал, наверное, вечность.

И не о работе хочется говорить. Но она слишком заинтересована, поэтому он произносит:

— Моя виза истекает через два месяца.

— Да? — как-то невнятно переспрашивает Робин.

— И контракт тоже. Я долго думал, решил, что продлевать его не буду. Наша редакция — великолепная школа, я обожаю свою работу, но это не навсегда. Я собираюсь вернуться домой.

— Чем плохо на ВВС?

— Всем хорошо. Только, знаешь, — он пожимает плечами, — я не люблю ваши сословные игры. Не хочу прикидывать, какое поколение моей семьи сможет получить классное образование. И с кем именно мне, выскочке и чужаку, дозволено играть в поло.

— Словно у вас иначе.

— У нас я свой.

— Зачем ты вообще мне об этом говоришь? — Робин кривит губы. — Что мне до этого?

— Ничего. Просто хочу, чтобы ты знала. Я уеду через два месяца. Но… — он кладёт руки на стол, ладонями вверх, — у нас есть два месяца.

Он почти любит Робин за то, что она не отвечает сразу, не кидается колкостями, а просто думает, водя пальцем с коротким ненакрашенным ногтем по контуру губ. Наконец, замечает:

— Визы, паспорта… Ремарковщина какая-то. Может, мне и не нужно целых два месяца. Может, мне раньше надоест…

— И ты станешь второй женщиной, которая сначала позвала меня на свидание, а потом бросила. Ради всего святого, только пусть он будет не рыжим!

Она хохочет, запрокинув голову, а потом они десять минут спорят из-за счёта. Марк выхватывает его из рук официанта и прячет за спину как мальчишка. Робин ругается со вкусом. Зато берёт Марка за руку, когда они выходят на улицу.

— Подвезти тебя? — спрашивает Робин.

Да, она достаточно безумна, чтобы ездить на машине по городским пробкам. И, они оба это знают, достаточно безрассудна, чтобы пригласить его в гости. Заманчиво, не то слово. Но Марк отказывается, вместе с тем обнимая Робин за плечи.

Она почти с него ростом, они смотрят друг другу в глаза. Этот взгляд — ценнее всего, что было за вечер. Там, в глазах, всё то, чего нельзя увидеть на расстоянии. Там Робин хрупкая, как стеклянная статуэтка, полая внутри, работа сумасшедшего стеклодува-виртуоза.

Ей, той Робин, страшно, одиноко и пусто.

Марк касается кончиками пальцев её стеклянных щёк, совсем невесомо гладит, и от его прикосновений стекло нагревается.

Линия под подбородком — чувствительная до дрожи, до мурашек. Марк касается губами горла, ловя движение гортани. Отстраняется и тихо спрашивает:

— Мы увидимся завтра?

Робин кивает, что не характерно для неё.

— После шести?

Ещё кивок.

— Никаких ресторанов, ладно?