Как танцевать переход перед порталом

Как танцевать переход перед порталом

Три рассказа о порогах

Составлено и предположительно утрачено

I. Реестр переходов

Михаил Спиридонович Есин вёл журнал в клетчатой тетради советского образца — из тех, что ещё продавались в конце девяностых в канцелярских отделах универмагов, пахнущих нафталином и советским прошлым. Левая колонка содержала координаты перехода: улица, время, день недели, краткое описание зазора. Правая — что именно он делал в этом зазоре. Записи в правой колонке поначалу были стыдливо краткими: три шага, напевал, повернулся, прочёл строфу про себя, покачался с носка на пятку. Потом стали подробнее. Примерно с третьего месяца в правой колонке появилась дополнительная строка, которую Есин отделял чертой и помечал буквой «С» — от слова «сны».

Работа у Есина была незаметная и необходимая, как работа смазчика на заводе: он сопровождал Аркадия Семёновича Вайнштейна, владельца нескольких торговых помещений в Минске и страстного, почти маниакального любителя мест силы. Вайнштейн читал об этом, платил консультантам, летал в Тибет, но главным образом ездил по окрестностям на своём «Лексусе» и искал. Есин возил его, записывал адреса, договаривался с охранниками заброшенных предприятий, носил термос с кофе. Он был человеком настолько функциональным, что Вайнштейн, кажется, иногда забывал, что тот существует отдельно от автомобиля.

Места силы, которые находил Вайнштейн, требовали перехода. Не в метафорическом смысле — в буквальном. Между живой улицей и особым местом всегда располагалась нейтральная полоса: заросший бурьяном проход между гаражами, подворотня, в которой уже двадцать лет никто не жил, роща из семи тополей за Масюковщиной, отделявшая жилой квартал от оврага со свалкой. Вайнштейн шёл через эти зоны с торжественным видом человека, пересекающего государственную границу. Ничего с ним не происходило.

Есин однажды — это было осенью, в проходе между бывшей прачечной и стеной завода «Ударник» на Партизанском проспекте, — негромко пробормотал строчку из Пастернака, которую помнил со школы и которая никогда раньше не казалась ему важной: февраль — достать чернил и плакать. Он произнёс её почти случайно, потому что думал о чём-то другом и потому что слово «февраль» появилось само, хотя на дворе был октябрь. И что-то произошло. Не с пространством — с ним самим: он вдруг оказался одновременно здесь и немного не здесь, как бывает в первую секунду после пробуждения, когда сон ещё не ушёл, а явь ещё не взяла своё.

Он начал экспериментировать. Танцевал — два-три шага, неловких, почти незаметных, пока Вайнштейн смотрел в другую сторону. Напевал под нос — не мелодию, а что-то без названия, что само складывалось в горле. Читал стихи. Эффекты нарастали. Места начали отвечать — не так, как Вайнштейн хотел, чтобы они отвечали (Вайнштейн хотел силы, денег, здоровья, инсайтов для бизнеса), а иначе: они давали что-то похожее на то ощущение в детстве, когда выходишь утром во двор и понимаешь, что сегодня можно стать кем угодно.

Примерно через месяц после первых удачных переходов начались сны. Есин фиксировал их под буквой «С» скупо, почти телеграфно, как диспетчер фиксирует рейсы: Шива, Кришна, Брахма — за столом, мёд в кубках, разговор о погоде или о чём-то похожем. Аполлон, Афина, Дионис — там же, кто-то из них передал солонку. Сны не были торжественными. Боги не произносили

пророчеств, не требовали жертв, не светились. Они сидели за длинным столом в зале, который Есин во сне идентифицировал как Вальгаллу — не потому что там были викинги, а потому что потолок уходил в темноту и сквозняк пах хвоей и старым камнем. Разговор за столом шёл о вещах, которые Есин наутро не мог воспроизвести точно, но которые казались ему совершенно рабочими: кто-то что-то уточнял, кто-то не соглашался, Дионис однажды опрокинул кубок и чертыхнулся — по-русски, что Есин в записи отметил без комментария.

Поездки за пределы Минска начались в нулевых. Вайнштейн к тому времени расширил охват — ему были нужны не просто городские зазоры, а места с историей, с геологией, с репутацией. Он читал соответствующие книги и слушал соответствующих людей. Есин паковал чемодан и бронировал билеты.

Крым, 2002.

Вайнштейн хотел в Коктебель — туда, где Волошин, где художники, где энергия творчества, которую он описывал с интонацией человека, читавшего об этом в журнале. Они приехали в начале сентября, когда туристический сезон уже сдувался и побережье возвращалось к себе. Место силы Вайнштейн нашёл быстро: заброшенный профилакторий на холме над посёлком Орджоникидзе, бывший ведомственный, с выбитыми окнами и облупившейся мозаикой у входа — рабочий с книгой и женщина с веслом, — и переход к нему располагался там, где асфальтовая дорожка упиралась в пролом в заборе и дальше шла уже тропа через густой кустарник, шиповник и одичавшую айву. Тропа была метров двадцать, не больше, но в ней был тот самый зазор — между дорогой, по которой ходят, и местом, к которому идут.

Вайнштейн прошёл через кустарник первым. Есин задержался у пролома. Было около полудня, жарко, пахло нагретым камнем и морем, которое не было видно, но угадывалось за холмом. Есин негромко пропел четыре такта — что-то, что само нашлось, без слов, — и сделал один медленный поворот, как будто хотел посмотреть назад, но на полпути передумал. Тропа ответила: воздух на секунду стал плотнее, как перед грозой, хотя небо было чистым. Есин вошёл в кустарник и догнал Вайнштейна у мозаики.

Той же ночью приснился Аполлон — один, без остальных, что было необычно. Сидел на краю стола, смотрел в сторону, держал в руке что-то вроде мобильного телефона, только явно не телефон. Есин записал: Аполлон, один, задумчив, не разговаривал.

Литва, 2005.

Вайнштейн к тому времени увлёкся балтийскими холмами — читал о Рамбинасе, о горе Крестов, о местах, где, по его сведениям, земля помнит языческое. Они летели через Варшаву, потом ехали на машине на север от Вильнюса. Место силы оказалось разочаровывающим по виду и, по мнению Вайнштейна, сильным по сути: бывший советский пионерлагерь на берегу озера Дрингис, в сосновом бору, давно брошенный и давно поглощаемый лесом. Переход располагался там, где асфальтовая дорога — раньше, очевидно, ведшая к воротам лагеря — заканчивалась провалом, и дальше шла узкая просека между соснами, заросшая папоротником по пояс, сырая даже в июле.