Как угомонить Фуфлю при помощи собачьей расчёски

Между Ёрдлем и Гогорой, или как понять Егора

От прикосновения к Фуфле становится невыносимо тоскливо. Сказать, что я ощущаю, что такое настоящая печаль – значит не сказать ничего. Я чувствую, что Скруппсь – и есть печаль, а от контакта с нею сама превращаюсь в человеческое воплощение тоски. Становится настолько горестно, что внутреннее страдание оборачивается физической болью. Причём настолько острой, что от неё уже невозможно ни вздохнуть, ни заплакать. Вот что значит слово «кручина».

Я покинута и брошена всеми. И только Фуфля, это потасканное моей жизнью и растрёпанное моими нервами существо остаётся со мной, несмотря ни на что. Оно и есть часть меня, возможно, создание даже в большей степени я, чем я сама. Скруппсь куда острее меня понимает моё собственное душевное состояние и эмоции, ведь само это существо – их визуализация. Несчастная малютка, созданная лишь для того, чтобы принимать на себя страдание человека, который на неё даже не обратит внимания. Если бы не случайность в ванной – так бы и топила дальше собственную жизнь, сидя на несчастной Фуфле.

– Так и есть, – говорит Сосиска. – Ты сама себе враг. Но в остальном я бы не был настолько категоричен.

Не обращая внимания на холодец в банке…

– Этот холодец тебе вообще-то жизнь спас! – восклицает Чайный гриб. – Не слышу благодарностей.

Игнорируя разумную слизь, хватаю Скруппсь обеими руками и прижимаю её несчастную к себе не более счастливой. Фуфля мягкая насквозь. У неё точно вообще нет ни конечностей, ни тела, ни костей – просто каким-то образом сформировавшийся в живое существо мех без скелета. Вот так сожми её – и превратится в ничто. Но при этом Фуфля оказывается нескончаемо значимой не только для меня, но и для окружающих.

– Совсем как человек, – булькает комбуча. – Ничтожен и всемогущественен одновременно, в зависимости от точки наблюдения.

Не могу его слушать. Я растворяюсь в объятьях спелой сливы, пахнущей грязной шерстью. Мы – единое целое. Друзья. Разлучённые после рождения близняшки. Два воплощения одной души.

Совсем не нужна мне никакая другая Фуфля – только эта. Она заслуживает лучшей жизни даже больше, чем я. И я спасу её.

Преисполненная какой-то незнакомой, почти материнской нежностью к этому потасканному существу, подхватываю его и на руках несу в ванную. По пути задерживаюсь возле тумбочки для обуви и из нижнего ящичка извлекаю сумку со своими старыми рабочими инструментами. Одни потеряли вид, другие – затупились, третьи вообще были недостаточно профессионального уровня, и всё же после приобретения новых по какой-то причине не решилась избавляться от них. Они служили мне верой и правдой почти год во время обучения и начала работы, стали родными и излучали ощущение, что ещё мне пригодятся. Возможно, это магическое мышление, а может все эти ножницы, пуходёрки с расчёсками знали о грядущем и ждали именно этого момента.

Вместе с набором и Эмотом в руках возвращаюсь на кухню за шапочкой из фольги, накидываю её и спешу обратно в ванную. Затыкаю слив розовой силиконовой пробкой с навершием в виде морской звезды, включаю воду потеплее, примерно той же температуры, кукую использую в грумерской для купания собак. Пока ванна набирается, усаживаюсь прямо на пол в то место, где раньше лежал коврик, расстёгиваю футляр с инструментами и извлекаю из него чесалку.

Усаживаю Фуфлю у себя между ног. Начинаю её чесать. Она слишком густая – инструмент застревает почти сразу. Ухаживать за ней оказывается намного сложнее, чем за шпицем. Тут определённо нужен антистатик. Не держу дома собачьего. Зато у меня есть свой. Решаю не жалеть его ради Фуфли и беру с полочки. Щедро обдаю из пульверизатора Скруппсь, пускаю в ход чесалку. Шерсть, пусть и не без труда, начинает поддаваться. Зубцы ровным густым слоем облепляют синие волоски. Их настолько много, что после каждого движения пуходёрка превращается в комок шерсти с ручкой.

Тянусь к чесалке, чтобы освободить её от выдранной из Фуфли шерсти, но та стремительно бледнеет и исчезает. Очень удобное создание, не нужно после ухода за ним помещение убирать.

Чем дольше чешу Скруппсь, тем более ухоженной она становится. Правда, до эталона ещё далеко. Пока орудую собачьей расчёской и пуходёркой, окончательно осознаю, что существо это бесхребетное и конечностей не имеет – оно формирует лапки из длинных волосков. Вот тут были предплечье, локоток, плечо и ладошка с тремя пальчиками, а теперь их нет, зато выросли вон там сразу с шестью пальцами.

Местами приходится применять ножницы, чтобы состричь особенно безнадёжные колтуны. Вожусь с одним, пытаясь нащупать, к чему он крепится, и вылезаю пальцем с обратной стороны Фуфли. Вот и доказательство того, что длинные волоски Эмота просто пронзают кусок пространства и формируют это создание, местами сцепляясь вместе или сваливаясь.

Хватаю грязные комки шерсти и за них вытягиваю из Фуфли лишнюю шерсть. От этого существо худеет и становится меньше, но зато не нарушается общая структура шерсти и в ней не появляются провалы.

Не в силах побороть желание понять, как устроена Фуфля, ощупываю верхнюю часть её условного тела, отыскивая, к чему крепятся нос, рот с языком и глаза, но не нахожу ничего. Они просто находятся посреди синего меха. Два глазных яблока, долька носа и узкая полоска рта, внутри которой сжимаются почти человеческие, но немного излишне заострённые зубы и язык, которые можно увидеть, только когда синие губы размыкаются.

Купорос подозрительно смирно себя ведёт – совершенно не двигается, позволяет делать с собой что захочу. Ни то понимает, что я ему помогаю, а не навредить пытаюсь, ни то вообще не привык к человеческим прикосновениям и млеет от них.

Складывается ощущение, что за время вычёсывания избавляюсь приблизительно от полвины общего объёма Фуфли, однако точно утверждать это не могу, постольку отсутствует ориентир в виде горы удалённого пуха.

Зато от Эмота начинает куда меньше пахнуть бродячей собакой, а сливовый аромат становится приятнее. Он ему очень подходит – из-за своей расцветки, которая, впрочем, благодаря вычёсыванию стала немного светлее, Скруппсь выглядит похожей на спелую садовую сливу.