Как украсть сердце рыцаря

Пролог. Последняя свадьба

Суббота пахла масляным кремом и надвигающейся катастрофой.

Таисия Королёва стояла посреди кухни ресторана «Прованс» и смотрела на трёхъярусный торт, который был идеален ровно до того момента, как в помещение вплыла невеста Алина.

— Это не тот цвет, — заявила она.

Тася включила лицо. Профессиональное. Спокойное. Чуть приподнятые брови, лёгкая полуулыбка — мышцы сработали сами, без участия мозга. За десять лет работы организатором она усвоила главное: если выглядишь так, словно всё под контролем, люди тебе верят. Даже когда внутри орёт пожарная сирена.

— Сейчас исправим. У меня запасной декор в холодильнике, минуту, — ответила Тася.

Алина скрестила руки на груди и осталась стоять в дверях, давая понять, что не сдвинется с места. Спорить не имело смысла. Дочь олигарха Петра Сомова за последние три дня последовательно отвергла нежно-розовый, персиковый и «закат на Мальдивах», после чего утвердила четвёртый вариант и поклялась, что вопрос закрыт. Вопрос не был закрыт. Тася знала это с самого начала, она научилась отличать настоящую уверенность от временного перемирия с собственным перфекционизмом ещё на третий год практики. На четвёртый перестала удивляться. На пятый одна невеста потребовала живого павлина и расплакалась, потому что павлин оказался недостаточно синим. После павлина пятьдесят семь оттенков сахарных розочек воспринимались не как проблема, а как производственная издержка.

Тася развернулась и пошла к холодильнику. Протянула руку к ручке, но взяться за неё не успела.

Повар с другой стороны не видел её. Он спешил, опаздывал, и масло должно было быть растоплено ещё полчаса назад. Он рванул дверцу — резко, всем весом, не глядя. Тяжёлая створка распахнулась наружу, и стальная панель с короткого размаха влетела Тасе в левый висок.

Звук получился глухой и оскорбительно бытовой. Не гром, не трагедия, а так — шмяк.

Ноги подкосились. Сознание гасло слоями: сперва посерело зрение, потом провалился звук, и крик Алины донёсся откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Затем исчезло тело — она перестала чувствовать кафель под щекой, хотя щека уже лежала на кафеле.

Мысли посыпались, словно бисер с порванной нитки. Первая в её жизни самостоятельная свадьба, где жених забыл кольца и пришлось одолжить обручальное у официантки. Папка с договорами на столе в съёмной квартире — так и не подшита, уже, наверное, навсегда. Мамин голос в трубке: «Тасенька, ты когда приедешь?» — вопрос, на который она снова не ответила.

Последней мыслью, упрямой, деловой, абсолютно в её характере, мелькнуло: «Только не это. У меня в следующую субботу ещё одна свадьба».

А затем пришла темнота.

Где-то бесконечно далеко, в месте, которого нет ни на одной карте, серый полосатый кот навострил уши. Его хозяйка только что перестала храпеть и задышала иначе. Мягче. Тише. Чужое дыхание — совсем не то, что он слышал последние двести лет.

Он спрыгнул с подоконника и приблизился. Сел возле женщины, лежащей на холодных каменных плитах, склонил голову набок. Помедлил. Затем аккуратно тронул её лапой за щёку.

— Хозяйка, — произнёс он с отточенной смесью ехидства и достоинства. — Вы храпите. Морвенна никогда не храпела. Вы, собственно, кто?

Ответа не последовало. Женщина на полу ещё не знала, что Москва осталась за гранью досягаемости, что тело под ней чужое и что на левом предплечье, от запястья до локтя, медленно шевелятся тёмные линии тату. Всё это было впереди.

Кот выждал ещё немного и свернулся клубком у неё под боком.

— Знал ведь, что ритуал добром не кончится, — пробормотал он в усы. — Знал. И всё равно не остановил. Вот и сиди теперь, гадай, кого мне подселили.