Как укротить дракона: Горящее пламя любви

Глава 1. Новый полёт

Ирина Алтуфьева никогда не опаздывала. Не потому, что была педантична от природы, просто ей спешить было не к кому и незачем.

В пять утра, когда серое московское небо всё ещё подсвечивается желтоватыми бликами фонарей, она стояла босиком на холодном кафеле кухни. Кофе, овсянка на воде и скромная горстка витаминов, которые ей прописала тучная женщина, говорившая о второй молодости в 40. Она пила их послушно, как будто от этого и правда зависла её жизнь.

В зеркале прихожей отражалась женщина, которую в двадцать лет она сама бы назвала «тётенькой из бухгалтерии». Лицо — то самое, среднее, какое теряется в толпе метро за секунду: ни красивое, ни уродливое, просто усталое. Волосы, когда-то русые, а теперь их тронула седина у висков. Она осторожно стягивала в нестрогий пучок на затылке резинкой, словно боясь, что если потянет сильнее, то серость на голове увидят все. Очки в тонкой пластиковой элегантной оправе. Под глазами синяки. В уголках губ две складки, которые могли бы называться «складками мудрости», если бы мудрость вообще стоила таких жертв.

— Ну и ладно, — сказала она своему отражению, поправила ворот старого свитера и вышла за дверь.

Маршрут был выверен до минуты, как балансовый отчёт за полугодие. Седьмой троллейбус до остановки «Мраморная улица», потом двести метров мимо вечно закрытого ларька с газетами через арку, мимо тополя, который помнил ещё Брежнева, и — серое пятиэтажное здание с вывеской «ООО “Техноресурс-Сбыт”». Там, в отделе бухгалтерии на втором этаже, Ирина Алтуфьева провела последних семнадцать лет жизни.

И это, пожалуй, был единственный островок предсказуемости во всей ее жизни.

Она не плакала по утрам. Не жаловалась соседкам на лестничной клетке. Не писала гневных постов в соцсетях о том, как дети забыли мать. Потому что какой смысл?

Дети разъехались. И не просто разъехались — разбежались, будто корабль, на котором они плыли, дал смертельную течь.

Старший, Денис, теперь жил в Новосибирске. Женился на девушке по имени Алина, которая Ирину с первого взгляда невзлюбила — за то, наверное, что свекровь не могла подарить молодым квартиру в центре. Звонки от сына приходили раз в полгода, по большим религиозным праздникам, и длились ровно полторы минуты: «Мама, как ты? Нормально? Ну, давай, пока». Денис не приезжал на её пятидесятилетие. Прислал перевод в пять тысяч рублей и эмодзи — пылающее сердечко, которое показалось Ирине насмешкой.

Средняя, Катя, уехала в Питер «за яркой жизнью». Нашла работу в маркетинге, нашла мужчину, который оказался женатым, нашла потом повод обвинить во всём мать: «Ты нас с отцом не уберегла! Вы развелись, и я теперь всю жизнь ищу опору!». Ирина тогда хотела ответить что-то резкое, что-то вроде «я не бог, чтобы уберечь», но промолчала — как всегда. Катя перестала звонить первой два года назад.

Младшая, Леночка, та, которую рожала в 32 — тяжело, с токсикозом и угрозой выкидыша, тряслась как над фарфоровой куклой всё детство — уехала в Европу. Вышла замуж за программиста из Мюнхена и теперь выкладывала в соц сети фото с сырыми колбасками на завтрак и подписью «Mein glückliches Leben». На русском языке дочь с Ириной не разговаривала и в гости не звала.

А муж. Андрей Алтуфьев, бывший инженер, нашел себе любовницу владелицу фитнес студии. Он ушёл, когда Леночке не исполнилось и двух месяцев, со скандалом, с фразой «Ты меня задавила своей серостью и бытовухой, Ира!». Ушёл к той, кто носила обтягивающие леопардовые шорты и пахла подделкой Channel №5.

Ирина осталась одна в двушке на Юго-Западе, с ипотекой, и с привычкой доделывать чужую работу до полуночи, потому что дома всё равно никто не ждёт.

Сегодня был обычный вторник.Она шла на работу спокойно, не торопясь, без лишней суеты. Даже с некоторым облегчением — там, в бухгалтерии, хотя бы был порядок. Столбики цифр сходились. Дебет с кредитом дружили, как старые супруги, которым уже незачем ссориться. Коллеги скучные, неглупые женщины её возраста, которые не требовали драмы и не задавали лишних вопросов. Кофе в общей кружке. Плюшки в столовой по двадцать рублей. И та самая тишина, которую в тридцать лет считаешь карой, а в пятьдесят благодатью.

— Ирина Васильевна, здравствуйте, — кивнула ей вахтёрша тётя Люба. — Холодрыга-то на улице...

— Здравствуйте, Любовь Степановна. Да, ноябрь.— пожала плечами Ирина.

Лифт не работал уже третий год. Ирина поднялась на второй этаж по лестнице, не запыхавшись, а то что там запыхаться, она каждый день так, по три-четыре раза бегала. Оставила вещи в маленькой раздевалке, повесила пальто на крючок с табличкой «Алтуфьева И.П.», налила себе кружку кипятка и села за свой стол, тот, что у окна, с выцветшей фиалкой в горшке и стопкой старых счетов-фактур.

Ровно в девять ноль-ноль открылась дверь, и вошёл он. Лёша Костиков, молодой экономист, двадцать семь лет, холост, любитель громкой музыки в наушниках и жидкого кофе из вендингового автомата.

— Ирина Петровна, приве-е-ет, — пропел он, не снимая наушников. В руках у него был стакан с горячим латте, поверх которого плавали кубики льда — его фирменный рецепт, «для бодрости», как он говорил.

— Доброе утро, Алёша.

Алёша Костиков был тем типом молодого человека, который вечно что-то ронял, забывал, цеплялся углами сумок за дверные косяки и имел дар превращать идеальный вторник в маленький апокалипсис. Сегодня апокалипсис случился у её стола.

Его ботинок зацепился за край коврика. Алёша взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие и стакан выскользнул из пальцев. Пластмассовая крышка отлетела в сторону. Кофе с кубиками льда выплеснулся прямо на пол, на гладкий кафель перед Ирининым столом.

— Ой, блин, извините, я сейчас, я тряпку...

Но было поздно.

Ирина встала, чтобы помочь, и машинально, привычкой многодетной матери, которая всю жизнь подтирала за кем-то чужие лужи. Она сделала один шаг. Затем второй..Нога в скользкой подошве старого сапога попала на намокший кафель, где плавали нерастаявшие кубики льда, круглые и коварные, как маленькие бильярдные шары. Она не вскрикнула. Только мелькнула дурацкая мысль: «Вот же Алёша...». Следом её висок пронзила острая боль, которая в ту же секунду и закончилась, за ней наступила тьма. Виной тому был угол старой деревянной тумбы.