Как управлять поместьем: пособие для попаданки

8. Секрет Полишинеля

Александров уезжает, а доктор, как и обещал, усиливает бдительность. Он во всеуслышание заявляет, что «из-за сильных треволнений вчерашнего дня у барыни случился провал в памяти, и нуждается она в хорошем питании и отдыхе». Поэтому слуги ходят мимо моей спальни на цыпочках.

Ну, а про каторжников и дополнительные меры безопасности говорить и вовсе не требуется – об этом гудит всё поместье. Только за полдня я слышу о сбежавших с этапа преступниках от управляющего поместьем – Захара Егоровича Сухарева, его супруги Анастасии Демидовны, от кухарки Лукерьи Ильиничны и даже от кухонной девочки Стешки.

Собственно, со Стешки всё и начинается.

После отъезда заседателя я по настоянию доктора отправляюсь в постель и послушно сплю почти до обеда. А просыпаюсь я от чьего-то пения в соседней комнате.

Тонкий девичий голосок выводит задорную песенку про соловушку. Голосок слабый, но чистый. И песня мне незнакома.

Я встаю, набрасываю на плечи что-то вроде пеньюара (интересно, как это здесь называется?), а поверх него – еще и шаль, и выхожу из спальни.

Девчонка лет двенадцати со светлой длинной косой чистит металлическую решетку камина и поет-заливается. Я делаю неловкое движение и задеваю стоящий у дверей стул.

Девочка испуганно вскрикивает и роняет щетку в ведро. В больших зеленых глазах ее плещется страх.

– Ох, барыня, и испужалась же я!

– Чего же ты испугалась? – я не могу удержаться от улыбки.

– Ну, как же? А клейменые-то?

Я догадываюсь, что она говорит про каторжников. Но обсудить эту тему мы с ней не успеваем.

– Стешка, ах ты песья харя! Ты зачем ее сиятельство разбудила? Разве не слышала, доктор велел ни в коем разе Анну Николаевну не тревожить.

Румяная фигуристая женщина (я уже знаю, что зовут ее Анастасия Демидовна Сухарева) хватает девочку за ухо, и та визжит так громко, что я вздрагиваю.

– Оставьте ее! – велю я, стараясь перекричать верещание незадачливой певицы. – Я уже не спала. А вышла из комнаты, потому что девочка славно пела.

Стешка, потирая покрасневшее ухо, смотрит на меня с признательностью.

– Ей только волю дайте, ваше сиятельство, так она с утра до вечера петь станет – не заткнете. А вот про каторжников она правду сказала – я и сама от любого шороха нынче вздрагиваю. Непременно нужно ночью сторожа заставить вокруг дома ходить. Но не извольте беспокоиться – супруг мой, Захар Егорович, об этом уже распорядился.

Я одобрительно киваю. А Сухарева снова поворачивается к девочке.

– Ты, дуреха, разве забыла, что петь нынче неуместно вовсе? Как ты можешь быть столь непочтительна к памяти бедного барина?

Девочка, кажется, понимает, что совершила непростительную оплошность, и ревёт уже в голос. Сквозь рыдания я едва разбираю:

– Простите, ваше сиятельство!

Эти же самые слова раздаются и с другой стороны. У противоположных дверей стоит красивая блондинка, так похожая на Стешу, что у меня нет никаких сомнений в их родстве.

– Простите ее, ваше сиятельство! – девушка бросается передо мной на колени. – Она же еще дите неразумное.

– Встаньте, встаньте сейчас же! – я чувствую себя неловко.

– А не пора ли нам обедать? – это уже доктор Дмитрий Степанович пытается разрядить обстановку. – Варвара, ты что, не слышала – ее сиятельство велела тебе встать. Уверен, Анна Николаевна не сердится на твою сестрицу. Не правда ли, ваше сиятельство? Эта девочка только недавно начала работать в доме. Она вашего супруга и не видела-то ни разу.

К обеду я надеваю темное платье с глухим воротом, который позволяет скрыть сапфировое колье, которое я всё еще не решаюсь снять с шеи, но которое с траурным нарядом смотрелось бы вопиюще вызывающе.

За столом – только мы с доктором, но обстановка всё равно кажется весьма мрачной. Мы по большей части молчим. Я боюсь ляпнуть что-нибудь не то и тем самым выдать себя. А почему молчит Назаров, я не знаю.

Я радуюсь хотя бы тому, что настоящая Анна Николаевна никогда прежде не бывала здесь – это дает мне возможность знакомиться с обитателями Даниловки на законных основаниях. Несмотря на слова Дмитрия Степановича о том, что я нуждаюсь в хорошем питании, на столе нет ни одного мясного блюда. Даже самого простого куриного бульона. И я едва не спрашиваю об этом вслух. Но, к счастью, сдерживаюсь.

Ответ на мой невысказанный вопрос доктор дает сам:

– Супа бы вам наваристого похлебать, ваше сиятельство, но сами понимаете – пост.

– Да–да, – подтверждаю я, – я понимаю.

– Я распорядился, Анна Николаевна, о том, чтобы после захода солнца во двор выпустили собак. Своих они не тронут, а вот…

Я усмехаюсь:

– Боюсь, Дмитрий Степанович, преступником может оказаться как раз кто-то из своих. Да-да, я знаю ваше мнение по этому поводу, но позвольте с ним не согласиться. Я молча слушаю о каторжниках только потому, что господин Александров просил пока держать наш план в секрете.

Назаров вздыхает:

– Напрасно вы думаете, Анна Николаевна, что кто-то из здешних мужиков осмелился бы поднять руку на его сиятельство.