Как управлять поместьем: пособие для попаданки

36. Вольная грамота

Я узнаю его сразу, хотя те сто пятьдесят лет, что отделяют этого маркиза от того, с которым знакома я, надо признать, сказались на его внешности. И, как ни странно, тот Паулуччи, из двадцать первого века, выглядел моложе, чем этот. Прибег к помощи пластических хирургов? Использовал дорогую косметику? Выучил новые заклинания?

И всё-таки это он. Темный пиджак, светлый жилет и клетчатые брюки. Модный галстук в виде тонкой ленты с бантом. И шляпа-цилиндр, которую он приподнимает, стоит ему заметить, что мы с тетушкой тоже смотрим на него.

В его взгляде я вижу растерянность, и я понимаю, с чем, а вернее – с кем это связано. Он смотрит на меня и не узнает. Не удивительно – в этом времени он со мной еще не знаком. И хотя Черская говорит, что я весьма похожа на ее племянницу, мужчина, который был влюблен в настоящую Анну Николаевну, наверно, способен понять, что я – не она.

Он подходит к нашему экипажу, и тетушка, не дожидаясь приветствия с его стороны, восклицает:

– Ты посмотри, Аннушка, какая встреча! Маркиз Паулуччи собственной персоной!

Она говорит это не для меня – для него. И я подхватываю:

– О, ваше сиятельство, что привело вас в нашу глушь?

Мимо проезжает экипаж Ганичевых, и мы обмениваемся приветствиями и с Ильей Васильевичем, и с Елизаветой Никитичной.

Я сдержанно улыбаюсь и вижу смятение в темных глазах маркиза. Он не узнал меня, но рядом со мной – тетушка Анны Николаевны, и сам градоначальник обращается ко мне как к графине Даниловой. К тому же, сам он виделся с Анной Николаевной уже довольно давно.

Проходит еще несколько мгновений, и Паулуччи, наконец, сдается.

– Слышал о вашей утрате, Анна Николаевна, и собирался заехать к вам в Даниловку, дабы выразить соболезнования. Если позволите, я навещу вас на этой неделе.

Он бросает на меня еще один пристальный взгляд и откланивается. Должно быть, приходит к выводу, что замужество и вдовство способно сильно изменить любую женщину.

– Весьма загадочная персона, вы не находите? – восторженно спрашивает Ганичева, когда маркиз удаляется на расстояние, с которого уже не может нас слышать. – Я слышала, он вхож в лучшие дома Петербурга.

– Я слышал другое, дорогая, – не без раздражения откликается ее супруг. – Его репутация отнюдь не безупречна. Говорят, он вынужден был уехать из столицы, потому что то ли крупно проигрался, то ли скомпрометировал какую-то барышню.

Если он хотел этим внушить Елизавете Никитичне мысль держаться от Паулуччи подальше, то достиг, судя по всему, прямо противоположного результата.

– Ах, дорогой, в свете чего только не болтают. Не можем же мы отказаться принять человека только потому, что кто-то сказал о нём что-то дурное. К тому же, он иностранец – хоть какое-то развлечение для нашего маленького городка. Да и подумай об Ирине – титул маркизы ей будет весьма к лицу. Надеюсь, он будет на приеме у Машевской.

– Где он остановился? – спрашивает тетушка, и я мысленно хвалю ее за этот вопрос.

В городе были две гостиницы и полтора десятка постоялых дворов. Зная Паулуччи, можно было не сомневаться – он предпочтет гостиницу. Но вот которую из них?

– Кажется, в гостинице Шулепина, – отвечает Ганичева.

Я смотрю на двухэтажное здание из красного кирпича – именно в его сторону и направился маркиз. Мы не сможем попасть в номер маркиза, не привлекая внимания портье и горничных. А ведь нам нужно не только войти в номер, но еще и обыскать его – вряд ли Паулуччи держит тетрадь со своими записями на видном месте.

Я думаю об этом всю дорогу до дома и не нахожу решения. Тетушка тоже обеспокоена, но усталость и жаркий день не способствуют ее словоохотливости. И когда мы прибываем в Даниловку, Глафира Дементьевна, выпив холодного кваса, отправляется отдыхать. Я же отправляю Стешку за Кузнецовым.

Я не хочу скрывать от него то, что узнала от Думанского. Да, поместье может лишиться одного из самых толковых и, что немаловажно, грамотных работников, но и удерживать его здесь обманом – верх подлости.

Я принимаю его в кабинете, и когда, чуть наклонив голову, он останавливается у порога, я протягиваю ему полученную от нотариуса бумагу. Я ничего не объясняю – когда прочитает, сам всё поймет.

И он читает – внимательно, вдумчиво и, кажется, не один раз. И когда он осознает смысл того, что только что прочитал, другая его рука с такой силой сжимает картуз, что костяшки пальцев белеют.

Он кладет бумагу на стол и отступает на шаг. Он не требует от меня объяснений, но я говорю сама:

– Я только сегодня об этом узнала. Андрей Михайлович составил вольную еще четыре года назад. Возможно, он положил документ в одну из книг, и его до сих пор не нашли.

Это звучит неубедительно, и мы оба это понимаем. Наверняка, это отнюдь не случайность. Должно быть, старый граф боялся, что получив вольную, Вадим подастся в город, и хотел этого избежать. Но он надеялся, что племянник, получив поместье в наследство, исполнит его волю. Вот только он не учел того, что Сергей Аркадьевич честным человеком не был.

Я не имею никакого отношения к той давней истории, но чувствую себя виноватой.

– Неужели, старый граф не рассказал тебе? И сам ты не догадывался об этом?