Как управлять поместьем: пособие для попаданки

56. Два года спустя. Март 1861 года

Дорогие читатели!

Вот мы и возвращаемся к истории Анны! Я долго размышляла над вторым томом этой книги, но решила, что на целый том материала тут точно не наберется, а значит, лучше продолжить повествование прямо здесь.

Надеюсь, вы тоже соскучились по нашим героям! А если вы вдруг многое успели позабыть, то книгу можно перечитать. Я уже тоже это сделала)))

Буду рада вашей поддержке!

— Божиею милостию Мы, Александр Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верноподданным! — Илья Васильевич Ганичев, градоначальник Грязовца, делает паузу, дабы все присутствующие в церкви прониклись важностью момента.

Манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» был подписан в Санкт-Петербурге еще девятнадцатого февраля. Спустя две недели он был обнародован в столице и Москве, а спустя еще неделю дошел до провинции.

И вот сегодня, в последний день Масленицы, в Прощенное воскресенье, Ганичев зачитывает его в главном храме Грязовца.

— Вникая в положение званий и состояний в составе государства, мы усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они частию старыми законами, частию обычаем потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние.

Народу в церкви много, и императорский указ все слушают в напряженном молчании.

Манифест довольно большой, и за высокими фразами не просто уловить его смысл. И по лицам многих прихожан я понимаю, что они едва ли еще осознают значение этого документа. Я и сама бы, наверно, его не поняла, если бы прежде не изучала на уроках истории.

— В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей. Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют крестьянам, за установленные повинности, в постоянное пользование усадебную их оседлость и сверх того, для обеспечения быта их и исполнения обязанностей их пред правительством, определенное в положениях количество полевой земли и других угодий. Пользуясь сим поземельным наделом, крестьяне за cиe обязаны исполнять в пользу помещиков определенные в положениях повинности. В сем состоянии, которое есть переходное, крестьяне именуются временнообязанными. И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностию примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта.

Ганичев завершает чтение и оглядывает присутствующих. Его руки, нервно сжимающие документ, еще дрожат от волнения.

— Удивительное дело, не правда ли? — шепчет мне на ухо стоящая рядом Нина Андреевна Машевская. — А я, признаться, не верила, что до этого дойдет.

Мы дожидаемся окончания благодарственного молебна, потом своей очереди подойти ко кресту, а затем выходим на улицу. Через несколько минут к нам присоединяются Ганичевы.

— Говорят, в Петербурге в Большом театре после оглашения Манифеста публика дважды пропела «Боже, царя храни!», — говорит Илья Васильевич, — но, право же, у нас тут трудно ожидать подобного патриотизма.

— Да что ты, друг мой! — возражает ему супруга. — Уверена, что слова государя нашего батюшки нашли отклик в каждом сердце!

— Анна Николаевна, не сочтите за труд, ознакомьте с высочайшим указом своих крестьян. Пусть отец Андрей тоже в храме его зачитает, — и Ганичев сует мне в руки несколько печатных экземпляров документа. — В губернию несколько тысяч копий прислали, велено распространить среди населения.

Он пытается вручить листки и Пригодину, но тот шарахается от него как от прокаженного. Потное лицо помещика багровеет, и он промокает его смятым белым платком.

— Постыдились бы вы, Илья Васильевич, радоваться-то, — хмуро говорит он. — Ведь устои нашей государственности рушатся! Испокон веку крепостное право на Руси было, на нём земля русская держится.

Зная его отношение к крепостным, мне нетрудно понять его чувства. Это его устои сейчас рушатся.

— А вы, Денис Ефимович, оказывается, ретроград! — усмехается Машевская.

Он бросает на нее гневный взгляд и парирует:

— А вы, Нина Андреевна, поскольку своим женским умом этого понять не в состоянии, так помолчали бы лучше.

Звучит это до того грубо, что Елизавета Никитична Ганичева краснеет и негодующе смотрит на мужа, ожидая, что тот поставит Пригодина на место. Но с этим справляется и сама Машевская.

— Ну, обо мне, господин Пригодин, вы можете думать что угодно. Но, я надеюсь, государю императору в наличие ума вы отказать всё-таки не посмеете. И раз его величество посчитал нужным подписать этот манифест, то, значит, у него есть основания полагать, что это пойдет на пользу государству российскому.

Возразить против этого Пригодин, разумеется, не осмеливается, а потому просто ретируется. И мне страшно представить, как он станет буйствовать, когда вернется домой.