Как управлять поместьем: пособие для попаданки

59. Дым

О том, что в соседнем уезде дотла сгорела усадьба помещика Тутаева, мы узнаем спустя неделю.

— Средней руки помещик, — рассказывает Сухарев, который эту новость из Грязовца и привез. — Ретроград, конечно, не без этого. И с крепостными своими прежде бывал суров. Но ни в какое сравнение с Пригодиным не идет. Порол крестьян редко, девок, вроде, не пользовал.

— А может, от молнии дом загорелся? — вопрошает тетушка.

Но Сухарев мотает головой:

— Никак нет, Глафира Дементьевна. Поджог. Возможно, даже не местные это сделали. Поговаривают, что по всем губерниям теперь люди из Петербурга да Москвы ходят, смуту сеют. Подговаривают крестьян супротив помещиков выступать. Может, это они и подпалили. Им-то что? Они сегодня здесь, завтра там. Ищи ветра в поле. А отвечать за всё здешним придется. Сказывают, пятерых тутаевских крестьян уже отправили под арест. Они, конечно, отпираются, да только кто станет их слушать? А ведь в нашей губернии это уже второй пожар. Слышал, что Пригодин до того перепужался, что на ночь во двор всех своих охотничьих собак выпускает, чтобы к дому потихоньку никто подойти не смог.

Но собаки Пригодину не помогают. Уже следующей ночью поджигают и его усадьбу. И хотя у самого дома сгорает только одно крыло (помогает начавшийся после полуночи ливень), но для самого Дениса Ефимовича всё заканчивается печально — его бездыханное тело обнаруживают в том самом крыле.

На сей раз мы обсуждаем это за столом, вместе с пришедшими к нам на обед отцом Андреем и доктором Назаровым. И теперь уже никто не скрывает своего беспокойства.

— Там явные признаки насильственной смерти, — качает головой Дмитрий Степанович. — У Пригодина был проломлен череп. Его ударили чем-то по голове, а уже потом подожгли дом.

Звучит это страшно. Но Назаров знает, что говорит. Он ездил в поместье Пригодина вместе с полицией.

Мы все пьем за упокой души раба Божьего Дениса.

— Хоть он и дурной человек был, а всё же человек, — вздыхает тетушка и крестится.

Да, он совершил немало злодеяний, и вряд ли кто из его крестьян вспомнит его добрым словом. Но ведь никто не знает, убили ли его именно поэтому, или для пришлых из Петербурга подстрекателей он оказался просто случайной жертвой.

— И ведь кого-то из его людей отправят за это преступление на виселицу, — со злостью говорит Назаров. — По разговорам с дознавателями я понял, что никого стороннего искать никто не станет. Схватят кого-то из дворовых, запугают, заставят признаться.

— Что вы такое говорите, Дмитрий Степанович? — возражает ему Сухарев. — Дело полиции разобраться во всём.

Но куда больше волнует нас безопасность уже нашего поместья. И сколько бы я ни пыталась убедить себя, что если эти поджоги дело рук пришлых людей, то наверняка они уже уехали из нашего уезда. Ведь поджоги происходили всё время в разных местах. Но это не сильно успокаивало.

— Анна Николаевна, нам нужно организовать ночные дежурства, — предлагает Назаров. — Я лично готов в этом поучаствовать. Солнце сейчас заходит совсем ненадолго, так что бодрствовать придется всего часов пять.

— И я готов, — подхватывает Сухарев. — И из дворовых мужиков отберу тех, кто посильней да понадежней. Ну, и собачки не помешают, разумеется.

Это решение мы и принимаем. А у крыльца весим пожарный колокол, который попервости приводит в трепет не только усадьбу, но и всю деревню.

Но даже эти меры предосторожности не снижают градус моего волнения. Сон по ночам становится беспокойным, и я часто просыпаюсь и подхожу к окну. И не только я. Я слышу, как бродит по дому тетушка. Да и из людской кто-то нет-нет да и выйдет, чтобы проверить запоры на дверях.

И когда однажды я просыпаюсь посреди ночи и слышу ржание лошади неподалеку от дома, сердце начинает бешено стучать. От страха хочется с головой забраться под одеяло. Но я заставляю себя подняться с кровати. Быть страусом сейчас не самый лучший вариант.

Торопливо надеваю домашнее платье, набрасываю на плечи шаль. Подхожу сначала к окну своей комнаты. Но оно выходит в сад, который безмятежно спит, укутавшись в предрассветный туман.

Ржание доносилось не со стороны конюшни, а со стороны деревни. А ведь еще слишком рано, чтобы кто-то вывел своего коня во двор. Да, Даниловка просыпается с первыми петухами, но ведь те и сами еще спят.

Привязанная к колоколу веревка тянется в дом, и позвонить в него можно как с улицы, так и из прихожей. И сейчас эта мера предосторожности кажется мне совсем не лишней.

Я выхожу из комнаты и отправляюсь в столовую залу, чтобы посмотреть в окно, выходящее на другую сторону дома. И как раз когда я останавливаюсь возле него, я слышу еще один звук — скрип открывающейся двери.

Понимаю, что вся дрожу, а по спине скатываются холодные капли пота. Кому могло понадобиться выходить из дома в такой час? Особенно сейчас, когда в уезде неспокойно.

А может быть, этот кто-то не выходит из дома, а впускает в дом чужака?

Но прежде, чем я успеваю накрутить себя, я вижу девичью фигуру, что застывает на крыльце. По длинной светлой косе я узнаю Варвару. Мне кажется, она привстает на цыпочки, чтобы разглядеть что-то. Вот только что?

Но уже через несколько мгновений я вижу это и сама. Я вижу дым. Но это не дым от пожарища. Это печной дым. И поднимается он над домом Вадима Кузнецова.