Как ведьма хоронила темного властелина

Глава 5. Правило прекрасных принцев

Глава, в которой
не ценят тонкую душу творца

Студия художницы пахнет так, будто здесь умерла и была забальзамирована какая-нибудь особенно волшебная сущность, а потом кто-то попытался замаскировать запах скипидаром. Вывеска гласит «ЛАВИНИЯ. ПОСМЕРТНАЯ ЭСТЕТИКА». Трикси уже жалеет, что они не взяли портрет из архива.

Но таковы правила.

Лавиния оказывается не старой каргой с моноклем, а девушкой лет восемнадцати, в черном платье с непрактично длинными рукавами. Ее взгляд скользит по Трикси, задерживается на секунду — «ах, еще одна» — и чуть ли не прилипает к Хэймону. В ее глазах в тот же миг будто загораются две маленькие, восторженные искорки.

— О, — выдыхает она, будто увидела редкую породу мрачной бабочки. — Какая… текстура. Вы принесли с собой целую сагу о скорби. Вы позируете?

Хэймон, похожий на смущенного волкодава (если бы волкодавы служили Темным Властелинам), замирает, будто его поймали на краже печенья. Он бросает на Трикси быстрый взгляд — «спасай» — и выдавливает улыбку.

— Мы, э-э-э, по поводу заказа, — быстро говорит он. — Портрет Малагара Ужасного?

Лавиния взмахивает рукой, проливая каплю темной туши на пол. «Мелочи!» — говорит этот жест.

— Я бы могла нарисовать с вами шедевр! «Незнакомец у врат вечности»! Ваш профиль просто кричит о запретном знании!

Трикси чувствует, как у нее начинает дергаться глаз. Она кашляет, привлекая внимание.

— Портрет. Малагара. Оплаченный, кстати.

Лавиния вздыхает, как великий творец, вынужденный размениваться на заказы для толпы, и скрывается за ширмой. Оттуда доносятся звуки падающих холстов и легкое ругательство. Она возвращается с тремя картинами разного размера.

Похоже, Малагар Ужасный действительно был красавцем. Не просто симпатичным — а именно что «прекрасным принцем из сумрачного леса». Если, конечно, Лавиния не преувеличивала.

На одном портрете он задумчиво смотрит вдаль, и ветер треплет его идеальные светлые локоны на фоне грозового неба. На другом — он сидит на троне из… черепов? Да, но черепа почему-то выглядят грустными и философскими, а не угрожающими. На третьем он и вовсе полулежит на бархатных подушках, держа в руке потухший светильник, а взгляд его полон «скорби о мире, который его не понял».

— Я старалась передать внутренний конфликт, — с пафосом объясняет Лавиния. — Трагедию души, разрываемой между жаждой власти и тонким, поэтическим восприятием мира.

— А где здесь часть про подделку выборов с помощью скелетов? — не выдерживает Трикси. — Или про магические взрывы? Мне кажется, вы упустили ключевые… профессиональные качества.

Рядом с ней Хэймон издает странный звук — нечто среднее между кашлем и сдержанным смешком. Он отворачивается, притворяясь, что рассматривает треснувшую гипсовую розу на полке.

Ладно, видимо, помощи она от него не дождется…

— Мы возьмем вот этот, — говорит Трикси, указывая на портрет с философскими черепами. Тот, где меньше всего бархата. — Он самый… сдержанный.

Лавиния взмахивает руками, рукава ее платья взлетают вверх.

— Но это же самый банальный! Там нет полета! Нет боли!

— Именно, — соглашается с Трикси Хэймон, уже забирая холст и суя его под мышку. — Нам как раз нужна банальность. Смерть — она такая, знаете ли. Очень банальная штука. Сколько мы должны?

На улице, отойдя на безопасное расстояние от «ПОСМЕРТНОЙ ЭСТЕТИКИ», Хэймон останавливается, чтобы перевести дух. Трикси следует за ним, пока Лавиния возмущенно кричит где-то вдалеке.

— Знаешь, самое смешное, — говорит он, глядя на аккуратно завернутый холст. — Мне кажется, если бы настоящий Малагар увидел это, он бы спросил: «А где тут, простите, рабочее место? Кабинет? Где мой громоздкий стол с кучей ненужных бумаг?» Все-таки управлять заговором из позы «уставшего ангела» — это как-то… непрактично для спины.

Трикси фыркает. Ну да, логично. Стереотипы. Все думают, что темные маги живут в замках и позируют на фоне молний, а на деле у них, наверное, та же бюрократия, что и у всех. Она ловит себя на мысли, что ее напарник, несмотря на всю свою готическую внешность, иногда мыслит удивительно здраво.

Наверное, Темный Властелин из него бы не вышел… или наоборот получился просто идеальным.

— Значит, сейчас на очереди гроб? — спрашивает она его.

Хэймон фыркает.

— Ага. Теперь гроб.

Мастерская гробовщика Годрика Резчика встречает их не запахом скипидара, а ароматом свежеструганного дерева и чего-то металлического. Сам Годрик — мужчина с седой бородой и горящими глазами фанатика — сразу заявляет, что простые «ящики для тела» он не делает. Только «последние обители».

Его первое предложение — гроб «Бастион». Массивный, дубовый, с системой внутренних защелок.

— Чтобы покойный не беспокоился о внезапном открытии, — с таинственным видом поясняет он.

Хэймон молча трогает одну из защелок. Его пальцы выглядят бледными на темном дереве. Он отдергивает руку, как от раскаленного железа.

Второй вариант — «Объятия Терновника». Внутри, на бархатной обивке, торчат настоящие, пусть и туповатые, деревянные шипы.