Как Веприк, сын Тетери, маманю спасал

Глава 13. Песня о милых подругах

Глава 13. Песня о милых подругах

Бортники про обещание не забыли. На следующее утро привязались к Фукидиду с песней: сочини да сочини, мы долгими зимними вечерами любимым женам дома петь будем. Греку понравилось быть первым стихопевцем на деревне, но для важности он напустил на себя строгий вид:

- Не знаю, не знаю… У вас, у русских, все песни какие-то странные, все начинаются с "ой да" да с "ай да", как будто певца иголкой укололи…

- Ты сочини, как умеешь, а мы потом "ой да" сами приставим, - обрадовались мужики.

- Ну, ладно. В стихах женщину принято сравнивать с чем-нибудь прекрасным, например, с восходом солнца, речкой, песней соловья… вы с чем бы хотели сравнить своих милых подруг?

- С громом и молнией, - мрачно ответил Чудя. – И со смертельной болезнью, например, с холерой.

- Да хотя бы и с восходом солнца, - перебил Добрило, пихая Чудорода в бок, чтобы не мешал.

- Так… тогда будет вот как: "Вижу не дивный восход пресветлого солнца!"

- Ага, - поняли мужики. – "Ой да то не зоренька ясная", значит! Хорошо!

- Ну раз "не зоренька ясная", тогда еще "не рябинка красная", - немного сердито сказал Фукидид.

Поднялся радостный шум: начало песни всем очень понравилась.

- Только ты не забудь сказать, в какой деревне наши милые подруги живут, - предостерег Добрило. - Чтобы с соседскими не путать.

- Ага… Как называется это мирное селение?

- Березовка.

- Какой вы, русские, однако простой народ! Греки называют свои города в память богов и героев, а у русского стоит поблизости береза, значит, будет селение Березовка. Поймает женщина перед родами тетерева или вепря, значит так и назовет своего сына.

- Моя маманя бобра поймала, - с невинным видом сообщил Бобр. – Она перед родами на вепрей, на кабанов то есть, не охотилась, живот, говорит, мешал… бобров ловила.

- А моя поймала бобреца, - добавил Бобрец, родной его брат. – Но он у нее убежал… тоже такой бобер, но поменьше и с крылышками.

- А моя поймала добрилу, - доверительно сказал греку Добрило.

- А какие деревни есть поблизости? – спросил Фукидид, с некоторым подозрением обведя глазами хихикающих собеседников.

- С той стороны рощи есть деревня, - ответил Веприк, сделав балагурам сердитые глаза.

- А каково название той деревни?

- Так Березовка же.

- Да. Я и сам бы мог догадаться, - сказал грек, задумчиво помолчав. – А есть ли поблизости еще деревни с тем же именем?

- Там дальше за Березовкой есть другая Березовка, - ответил Добрило. – Я милую свою подругу, жену то есть, оттуда привез.

- За какой Березовкой есть еще Березовка? – уточнил грек. – За нашей Березовкой или за той Березовкой, которая на другой стороне рощи березовой?

- За той Березовкой, за ненашей, - не смутясь отвечал Добрило. – А за нашей Березовкой, вон там, лесом и немного в сторону, там есть черная топь. У нас там коза утонула.

- А кроме Березовок есть у вас какие-нибудь места? – довольно сердито прервал его Фукидид.

- Конечно. Ну… Киев есть, мать городов русских. А на что тебе?

- Так как нам по-вашему начинать? "Как во селе да во Березовке, да рядом с другой Березовкой, за которой еще есть Березовка, ах да жила краса-девица"?!

- Молодец, Фудя! – загомонили мужики. – Вот как плетет складно!

- "Ой да то не зоренька ясная,

Ой да не рябинушка красная,

То живет да во Березовке, (а за ней еще Березовка, а за той еще Березовка),

Краса-девица, ненаглядная!" – мечтательно повторил Бобрец. – Ох, прямо за душу берет! Ай да Фудя!

- Да, - скромно согласился грек. – Есть в этих строках какая-то примитивная прелесть…

- Нам бы теперь ее выучить, эту песню…

- Как?! Это все, то вам нужно? – изумился Фукидид. – А как же долгие зимние вечера – как же вы будете петь такую короткую песню?

- Ничего, мы ее повторять будем, - пообещал Пятак Любимыч. – Нам бы хоть это все запомнить.

- Я мог бы слова написать, - потер свой большой нос Фукидид. – Но у меня нет с собой письменного прибора… Воска в ваших дремучих краях, конечно, нету?

- Воска у нас сколько угодно, - успокоил его Добрило, сунув руку за пазуху и вытащив пчелиные соты.

Никеец оживился, поискал вокруг себя глазами, выбрал деревянную неглубокую мисочку и старательно натер ее донце воском. Затем, шепотом сам себе диктуя, довольно долго что-то там царапал острой палочкой на воске. Наконец он вручил свое произведение народу: скопление каких-то казюлинок, как птичка лапками ходила. До того момента ни один из березовцев никогда не видел, чтобы слова писали… Миска долго ходила по рукам, все качали головами, интересовались и потом отдали ее назад, так и не поверив, что грек изобразил на ней все, что только что сочинил.

- О, невероятная русская простота, - пробормотал грек. – Ладно, повторяйте все за мной… А кто это мне рожу на поэме накарябал?!..

Бортники недолго собирались: не прошло и трех дней, как они, починив старые гусли дедушки Любимыча и сделав из дерева пару дудочек, разошлись выступать по деревням: Бобр с Добрилой налево, Пятак Любимыч с Бобрецом направо.

Грек немного удивился исчезновению приятелей, но Веприк сказал ему, что бортники идут в лесу по следу большого стада пчел и Фукидид поверил, потому что про зверей знал очень мало: только про тех, с кого можно шкуру снять и продать. Греческий купец видел, какие шкурки приносит с охоты Веприк и глаза его разгорались от жадности.

Мальчик ходил в лес с Малом, чудородовым братом. Мал помогал ему, но сам все время приглядывался к его повадкам и местам, в которых Веприк ставил ловушки: маленький охотник лучше чувствовал, где их ждет добыча. Охота была неплохой, хотя до Тетери, конечно, им было далеко.

- Вы не представляете себе, какова цена этих мехов на юге! – волновался Фукидид, разглаживая кунью коричневую шкурку. – Весной мы все вместе поедем в Киев! Я самолично повезу эти меха в Никею и в Константинополь! О! Как удивятся мои родные! Я явлюсь в драгоценной, прекрасно выделанной по секрету русских мастеров, шкуре носорога…