Как я чуть не уничтожил соседнюю галактику

4.

Мы праздновали тринадцатый день рождения Гиансара. Я пообещал ему прийти, поэтому я сидел за столом со всеми. Если бы не обещание, я бы сейчас был один в комнате, читал книгу или смотрел телевизор. Мне было бы гораздо лучше, чем за столом со всеми.

Дело в том, что у Гиансара было много друзей. Я не понимал, как это вышло. То есть, я знал, что четверо - из школы, трое - из биологической экспедиции, на которую я не пошёл, один - с олимпиады по естествознанию, две знакомые - из парка. Но я не знал, как он мог найти себе столько друзей, и главное, зачем они были нужны. Ни один из них мне не нравился, особенно девочки, которых была почти половина. Я бы мог сказать, что с радостью отпраздновал бы его день рожденья вдвоем, но это было бы неправдой. Для меня это было бы лучше, но радости не принесло. В день рожденья приходилось говорить человеку приятные фразы, которые я не умел формулировать. Даже если я относился к человеку хорошо, я не знал, что ему пожелать. Мне приходилось готовить своё поздравление заранее, и всё равно оно не выходило таким же хорошим, как у людей «с подвешенным языком». Мой день рожденья был на месяц раньше, чем у Гиансара, поэтому я мог сравнить наши поздравления, у него они выходили лучше из года в год. Мне было стыдно за это перед ним.

Папа уехал по делам. На самом деле, он мог присутствовать, но он хотел оставить нас одних в этот день. Мама и Кассиопея уехали по магазинам, хотя Кассиопею Гиансар звал тоже. Перед отъездом Кассиопея сказала:

- Я бы лучше подготовилась к открытому уроку по фортепьяно, но нужно поддержать нашу мать в этот трудный для неё день. Или же я должна в этот день поддержать своего сводного брата? Выбирая между бесполезной тратой времени в раю для зомбированных потребителей, отчасти построенном нашим отцом и дедом, и бесполезной тратой времени в обществе моих младших братьев и их друзей, едва вступивших в пубертатный возраст, я выбираю первый вариант.

Кассиопея стала в последнее время (2 года, примерно) ещё более неприятной в общении. Или, говоря более литературным языком, невыносимой. Когда мама и Кассиопея уходили, я до последнего надеялся, что мне скажут поехать вместе с ними, потому что тогда я мог бы нарушить своё обещание Гиансару.

Сейчас мы сидели за столом, ели пиццу и салаты с креветками. Мы делали это не каждую секунду, например, сейчас все отложили еду и смеялись над тем, как Альферац изображал нашу учительницу математики. Ещё несколько лет назад, когда я подбирал сравнения для всех учеников в моём классе, я придумал, что Альферац, из-за того, что он курносый, похож на ежа. Сейчас он потолстел и раскраснелся от смеха, поэтому был похож на надутого ежа. Учительница по математике же была похожа на деревянный электрический столб в виде буквы «Т» (высокая, худая, одежда серая, голова большая, глаза тоже, опасная), и я не видел между ними сходства. Но все смеялись, значит и я должен был хотя бы улыбнуться, чтобы не показаться невежливым. Для меня эта ситуация была очень странной. Из всех здесь присутствующих учительницу знали только шестеро, но смеялись все. Остальные изображали смех? Или они и действительно веселились? Хохотали в голос, переглядывались, один из них даже постучал рукой по столу от смеха. Я на такое не был способен. Если мне было смешно, я мог посмеяться, но не с такой силой. Даже если бы я задумал специально сделать это, у меня бы не вышло. Люди часто громко смеялись, плакали, удивлялись, обнимали друг друга от радости, кричали от злости. Мне это было непонятно. Мне казалось, что люди изображают свои эмоции.

Оттого я был лишним в большом обществе.

Гиансар тоже смеялся, у него это всегда выходило очень естественно, в его смех я верил. Сейчас он посмеялся чуть-чуть, и глаза его забегали. Это значило: он заскучал. Сейчас он придумает что-нибудь интересное. Он сказал, что скоро вернется, и ушёл наверх. Мне захотелось пойти за ним, но Гиансар слишком быстро шёл, и я упустил момент.

Никого не расстроило его временное отсутствие. Я же занервничал. Все продолжили разговаривать, и вот теперь мальчик из экспедиции рассказывал про свою учительницу. Его лицо было как будто каменным. Я знал, что в книгах обычно под этим словом имеют ввиду «непроницаемость», но я вкладывал более понятный смысл. Черты его лица были очень четкими, угловатыми, без округлостей, свойственных детям моего возраста, но при этом широкое. Будто высеченное из камня лицо. Я не мог сказать, похож ли он на свою учительницу, потому что я её не знал. Все обсуждали его школу, а я смотрел на складку скомканной салфетки.

- Чувствуешь себя неуютно? – обратилась ко мне Мебсута, девочка из парка с треугольным лицом и волосами, как у негритянки (схожесть была только в пушистых кудрях). Мы были едва знакомы, я мало знал о ней, потому что она была мне неинтересна. Поэтому я не предполагал, чего от неё можно ждать, возможно, она представляла опасность. Прежде, чем я ответил, Мебсута сказала:

- Я тоже.

Несмотря на то, что она угадала, мне не понравилась её самоуверенность, будто бы она могла обо мне судить. Я сказал:

- Мне нормально.

Она улыбнулась мне, хотя я не сказал ничего смешного. Это значило, что она хочет расположить меня к себе. Я надеялся, что я не прав. Я отвернулся и взял кусок пиццы, хотя есть не хотел. Гиансар как всегда меня выручил, правда, в этот раз случайно. Он принес Андромеду, свою новую кошку. Он нашёл её на улице, когда она была ещё котенком, у неё была обычная некрасивая серая шерсть. Изначально она мне казалась грязной, заразной и дикой, однако за несколько месяцев я привык, и теперь мне даже нравилось смотреть на то, как она умывается или лежит, подогнув под себя лапы. Гиансар поставил Андромеду прямо на стол, и многие потянулись к ней, чтобы погладить. Я подумал, что сейчас они будут снова испытывать свои странные эмоции, и я смогу побыть вне их внимания наедине с собой, но Мебсута сказала: