Как я хочу

Часть I-III

III

Как-то мама сказала, что я не от мира сего. Мне было пять лет, мы жили в деревне у бабашки. И, вероятно, меня подменили в роддоме, со смехом добавила она.  Я пожала плечами и продолжила отлавливать тараканов, мух и комаров для расширения насекомьей фермы. В огромном старом доме их было полно. 

Мне казалось, что эксперименты с насекомыми очень важны для науки. Наблюдения заносились в потрепанный синий блокнот. Он запирался на замочек, а ключик я прятала в резиновых сапогах. Сапоги были совсем новенькие. С изображением грустного утенка, стоящего под дождем в этих самых сапогах. Они пахли резиной и блестели на солнце, как древесный уголь, который отец привозил на тачке с железнодорожной станции. Углем мы топили котел.

В этом блокноте я записывала и свои истории. Вымышленные и настоящие. Единственным критиком и слушателем был Серёга. Мы закрывались в детской, забирались на кровать, прятались под одеяло, и я рассказывала о звездах, инопланетных захватчиках, викингах, диких мустангах, войне, замках и принцессах. Когда история получала трагическую развязку, он плакал и жаловался маме. Если бы Серёга побольше читал, он был знал, что изредка я пересказывала ему Сэтона-Томпсона или Джека Лондона, чтобы выглядеть авторитетным писателем в его глазах.

В те времена я верила, что чудеса возможны. Смотрела на мир сквозь тонкую призму волшебства, и находила отклик во всем, что меня окружало - в ночном небе, крике совы, деревьях, тяжелых грозовых облаках. Дни напролет без опаски бродила по лесу или лежала на берегу реки, прислушиваясь к тихим всплескам воды и гадая, что за чудо-рыба вспорхнула с глубин, чтобы взглянуть на солнце.

 Однажды на опушке леса я встретила волчицу. У нее были облезлые бока и тонкая морда в белесых шрамах.  Она пробежала совсем рядом, скосив в мою сторону огромный желтый глаз. В зубах она держала волчонка. Позже, используя справочник следопыта, я разыскала ее логово. Страшно не было. Тогда мне казалось, что я понимаю животных, а они - меня. 

Возможно, именно из-за таких странностей первый класс стал настоящим испытанием. В этот год отец получил новую работу, и мы переехали в город. Мама светилась от счастья. Она всегда хотела выбраться из деревни. Серёга тоже светился. Но только потому, что ненавидел пропалывать грядки. Только я не находила себе места. Все знакомое и прывычное вдруг исчезло. Серые дома, тесная квартира, улицы, задыхающиеся от машин и людей. Из  больше всего пугали люди.

Мне не удавалось найти общий язык со сверстниками. Моя общительность и стремление познавать непознанное, помноженное на неумение держать язык за зубами, сделали свое дело. От рассказов о тараканьих фермах, звездолетах Гаррисона и величине хвостов окуней, всем становилось тошно. Никто не хотел смотреть на сброшенную кожу ужа или барсучий хвост. Сейчас-то я понимаю, насколько дико это выглядело в глазах других, и если бы у меня была машина времени, я бы вернулась в прошло и объяснила растерянной "себе", почему девчонки разбегаются от меня, как от прокаженной. 

И так же, как сверстники не понимали меня, я не понимала их. Куклы барби, журналы моды, фотографии актеров на заставках телефонов, молодежные музыкальные группы. Что может быть скучней и глупей этого? Мальчики дергают девчонок за косички. Девчонки притворно сердятся и обсуждают, кто из них достоин таскать их портфели и провожать до дома.

Со временем я научилась не болтать. Молчание помогало избежать кучу недоразумений, гадких сплетен и косых взглядов. И скоро я вовсе потеряла способность раскрывать рот в присутствии одноклассников. Страх стать посмешищем укрепился и перерос в фобию. 

Помалкивай, если не хочешь, чтобы тебя побили после школы или закрыли в туалете, ты, глупая девочка, приащившая в школу сброшенную кожу ужа.

С Викой все было проще. 

Она сидела за последней партой, отвернувшись к окну, точно не было вокруг ничего, кроме нее и сада за окном. Бледное, худое лицо, впалые щеки, тоскливый взгляд. Грустная девочка с темными провалами глаз. 

Вика хлопалась с обморок от любого громкого звука, сгрызала до крови ногти, а в столовой аккуратно заворачивала хлеб в салфетку и забирала его домой. Это была первая причина, по которой она стала главной мишенью для насмешек. Второй причиной была красная вылинявшая кофта с заплатами на спине, которую она носила каждый день. Рукава у кофты были такими короткими, что едва закрывали локти, и иногда из-под них выглядывали иссиня-черные синяки и ссадины. Она говорила, что это из-за обмороков.

 Нас посадили вместе в конце второй четверти, и когда я поставила рюкзак на парту, взгляд у нее был как у попавшего в западню кролика. Вика была напугана. Она ждала подвоха. 
Обычно, если я говорила, то говорила невпопад и несусветную чушь. Этот раз не был исключением. Я сказала, что у нее длиннющие рисницы и огромные глаза. Прямо как у телёнка. Вика долго смотрела на меня, будто проверяя, а потом рассмеялась. До этого я никогда не слышала ее смеха.

Так началась наша дружба.

В Вике мне нравилось все: вылинявшая кофта, розовый рюкзак с черными ленточками, пенал с мордой льва, карандаши-половинки и блуждающий взгляд.

На переменах мы пропадали в библиотеке, прячась между стеллажами. После школы сбегали за город. Лес стал нашей обителью. Каждый день она все смелей вступала в его объятия.  На берегу высохшего ручья, под тенью елей, мы заключили клятву дружбы. Скрепив ее на пергаменте, который я стащила у мамы, мы бережно завернули его в пакет и закопали под самым высоким деревом. Рядом построили шалаш, развели костер и пообещали, что это место станет нашим убежищем.

Отец Вики, невысокий коренастый мужчина, был пьяницей. Иногда он бросал пить, брал в руки ружье, фокс-терьера по кличке Вольф и ходил на охоту.
Однажды он пришел вместе с Викой в наше убежище. Мы жарили картошку, слушали истории и пили душистый чай из полевых трав. На прощание он подправил покосившийся шалаш, вырезал из можжевельника луки и стрелы, и подарил походный котелок.