Как я портрет Ленина продавал.

Как я портрет Ленина продавал.

I глава "Пробуждение. Утро"

Я проснулся рано утром. Что мне первоочерёдно бросилось в глаза: запачканное стекло окна, угрюмые створы хрущёвок, дохлые мухи и нелицеприятная морда солнца. "Новый день - новые жизненные потрясения. Здравствуй, духота человеческого жития!" Я медленно и аккуратно, словно я поношенный хрусталь, поднялся с кровати, сбросив с себя одеяло. Обстановка к себе тоже особо не располагала. Комната напоминала мне битву при Гастингсе: забросанное на антресоль тряпьё, перевёрнутые стулья, бутылки под кроватью, а мутное зеркало так вообще покрылось паутиной трещин.

Я побрёл к холодильнику, пытаясь идти ровно и тихо. Открыв холодильник, меня с хлебом и солью встретили остатки былой роскоши и жирный, наливной таракан. "Левак, - вспомнил я, благодаря этому сочному таракану, - точно. Ещё до пяти часов, как китайцу до Германии. Успею разобраться." Таракан поспешно скрылся в колуарах холодильника.

Тем временем в трубах зашуршала вода, а по лестничной клетке что-то зашумело. Электрическая лампочка тихо заскрежетала

ll глава "День"

Я сел на ближайшую попутку. Мне надо было загород. Там как раз и жил наш дорогой коммунист и пара моих "сообщников".

Приехав в малую деревушку, погода совершенно ухудшилась: небо затянулось серой пеленой, ветер рвал листья и пошла малая морось. Я отправился окольной тропой, которая уползала в дубовую чащу. Выйдя на пр-кт Ленина, я отправился на детскую площадку. Там я уже разглядел своих компаньонов. Слышу обрывки их дискуссии:
- Вот, Валерий, логика у тебя ебланская. В твоём понимании жизнь до пизды лёгка.  Забудь о этой поеботе. Всё это ватакаталово.
- Но вс... - промямлил Александр.
- Завали ебало, - резко отрезал Григорий. - Нет желания выслушивать пустой трёп о несбыточных грёзах.
Я сразу понял, что наш Григорий Богослов опять просвещает погружённые в греховных утехах думы, наставляет на путь истинный. При том ловко комбинируя литературную, поставленную речь и одновременно "уносится по мурке", то бишь базарит на воровском жаргоне, с примесью русского мата.

Мне было совершенно наплевать на их раздоры и мутки. Я пришёл "поднять базар", провернуть афёру, получить мой "лавандос" и опять провалять хуи неделю. 

III часть "Братья по разуму"

Как я уже говорил текстом выше, Гриша любил показать свой язык, жаргон. Общался он осторожно, чётко и по делу. Иной раз, бывало, без "привета" приступал к вопросу. Григорий был остоумен, старомоден (за это я его в большей степени и уважал), основательно подходил к делу. А вот Саня - полная противоположность. Замкнутый парень, очень тихий. Всегда при товарищеских посиделках, он стремился в самый тёмный угол. Однажды при очередном мордобое даже дался в бегство. Все его за это хаяли, но я его в полной мере понимал. Он чужероден этой обстановке. Отец - по сельскому клише - пьянь, а мать ещё смылась, когда Сашка был в состоянии глубокого ребячества. Отец откровенно забил хуй на нашего кента. Санька остался на самообеспечение, то бишь на произвол судьбы. Побирался, перебивался подработками. Ладно, о Сашке потом.  

Пацаны, заметив моё приближение, умолкли. Гришка повернул овальную карусель в сторону Шурика, а Саня - по бараньему простодушию - смотрел сквозь меня в даль, раскрыв рот. 

Я не удержался и выдал:

- Ебло закрой, а то муха залетит. 

- Хуй, - вставил поперёк Гриша.

Саня махнул на нас рукой, недовольно скорчив гримасу.

- Ну как житуха, братцы? - добродушно изрёк я.

- "Я в Париже живу как денди, Женщин имею до ста. Мой член как сюжет в легенде, Из уст переходит в уста." - крякнул Гришка, цитируя Маяковского.

- Эге, где ты Париж-то тут увидел? Ты в Дубравке жвёшь, на проспекте Ленина, Гришко. - препарировал я.

- Уважаемый, я живу в сельском центре! У нас Дубравка - ёбаный местный Париж, культурный центр! Тротуары, парки, коттеджи в "Сосновских Уездах", предприятия...

- Заебатое предприятие! - вставил я. - 30 таджиков гонят галимый боярышник в старом ангаре! Ну пиздец. Хуйни не городи! 

- С хуя ли? Лесопроизводство, завод ...

- Тю, балядь! Твои блядские "производства" рухнут годов, этак через пять, когда лес ваш к хуям закончиться.

- Пацаны, ну чё вы распизделись, - глухо сказанул Сашко. - Нам в пять к клиенту идти, а мы тут хуи валяем.

- И в правду, - сказал Григорий. - Что-то мы о хуете какой-то базарим. Нам клиентура уж мозги ебёть! Собираем монатки и чапаем, но прежде надо кое-куда заскочить.

- "Кое-куда" - это куда, блядь? - задал я резонный вопрос.

- Не торопи вожжи, любезный. Всё узнаешь, когда будем на мести.

- Знаю я тебя, бесовская харя! Ща спецом дорогу подальше найдёшь, куда-нить в лес, опять ты наебенишься по дороге и снова нам тебя на хату тащить.

- Не мороси. Я сегодня пуст. - Гришка распустил своё лёгкое, весенние пальто. В внутренних карманах было пусто. Дальше проводить осмотр желания нет. 

- Ладно, поверю, пидорок. Ну, погнали?

Мы все неохотно поднялись. Григорий встав, крутанул карусельку, что та аж, бедолага, заскрипела, застонала. Дружной гурьбой мы отправились по проспекту, свернув на улицу Маяковского.

К тому времени кучка тучек - напоминающая сыпь - рассеялась, вышло задорное солнце. Всё вернулось в движение. Запели птицы, за горизонтом залаяли собаки, ржавая Нива взбаламутила лужи по просёлочной дороге.