Как я провалила свои 16

КАТАСТРОФА

28 декабря 1997 года, воскресенье

За окном уже тьма, а я только проснулась. Точнее будет сказать — очухалась. Лежу в постели, корябаю эти слова. Возможно зря, лучше бы мне забыть последние сутки навсегда, стереть из памяти. Потому что каждый раз, когда я вспоминаю, что наделала, мне хочется сжаться в эту первобытную точку, из которой потом вывалилась Вселенная, если верить нашему физику. Нет, правда, схлопнуть бы всё обратно — время, пространство, мой позор…

Рядом с кроватью стоит тазик. Всю ночь меня рвало так, что мама уже хотела вызывать скорую. Под утро стало получше. Мама позвонила домой Полине, трубку взял кто-то из парней, которые были в гостях. Она потребовала к телефону родителей, но их всё еще не было дома. Теперь она названивает туда каждый час. Полина и Лариса уже перестали брать трубку или выключили телефон. Мама от ярости ходит по стенам и только и ждет приезда Аллы и Владимира Яковлевича, чтобы помчаться к ним и разнести всё их семейство по кусочкам за то, что они спаивают несовершеннолетних детей.

Мне все еще так плохо физически, ни о чем другом думать не могу. Кажется, хуже мне еще не было и быть не может. Когда я засыпаю, чертов кот Пижон приходит и ложится мне на грудь, чего отродясь не делал, и я мне начинает сниться, что меня душит толстяк с Ларисиной вечеринки.

29 декабря 1997 года, понедельник

Я написала, что хуже быть не может? Ха-ха два раза. Может, и еще как!

Перед тем, как пойти на вечеринку к Полине, я позвонила Вичке, сочинила ложь про то, что разболелась и поэтому не смогу быть у нее. Врать всё это мне пришлось ее маме, потому что Вичка была в магазине. Тамара Георгиевна заметно расстроилась и спросила, что со мной такое. Пришлось на ходу сочинять про больной живот, тошноту и головную боль (всё это настигло меня очень скоро по причине алкогольного отравления, так что, получается, карма существует).

Наплела я всю эту чушь и отправилась к Полине, совершенно не подумав, что Вика может перезвонить. Конечно же, она так и сделала, ведь она хороший друг и волнуется за меня. И к тому же за 6 лет я ни разу не пропускала их предновогодний праздник. Трубку взяла моя мама и доложила, что я ушла на вечеринку к Полине.

Теперь меня давят не только остатки похмелья, но и кое-что похуже: чувство вины, страх, что Вичка больше никогда не захочет со мной дружить, стыд перед Тамарой Георгиевной и всей семьей Ежовых.

Ну и вишенка: сегодня в обед родители Полины наконец-то вернулись и мама тут же понеслась к ним. Еще пока точно не знаю, что она там устроила, но могу представить. Вернулась она с каменным решительным лицом — любой в нашей семье знает, это плохой знак. Она распахнула дверь в мою комнату, где я лежала, скрюченная и зеленая, и отчеканила:

— С этого дня я запрещаю тебе дружить с Полиной. Ты больше не будешь гулять с ней, ходить в гости и созваниваться. Если узнаю, что ты с ней встречаешься вне школы, отправлю тебя к отцу и пусть дальше он разбирается, что с тобой делать.

Ну вот эта угроза, конечно, смешная. Во-первых, никто не знает, где сейчас носит моего отца, он постоянно переезжает и вечно от кого-то скрывается. Во-вторых, он меня просто не заберет, я ему не нужна, как не нужен никто в этой жизни.

30 декабря 1997 года, вторник

Сегодня первый день, когда меня не тошнит и я даже могу есть.

Атмосфера дома — как будто кто-то умер. Мама со мной не разговаривает, с утра до вечера варит овощи и холодец, бегает в магазин и только иногда созванивается с бабушкой. Та, видимо, звонит поинтересоваться, как дела с моим здоровьем, мама отвечает отрывисто, бросает трубку и снова куда-то бежит — на кухню или в продуктовый.

Отчим тоже молчалив, но это обычное дело. Принес крошечную пихту, поставил в зале. Ко мне в комнату никто не заходит, я вижу все эти новогодние приготовления только, когда иду в туалет. Пару раз, пока мамы не было, я таскала из кухни вареные овощи и говяжий язык.

Наверное, пора записать всё, что случилось на вечеринке у Полины. Я решила быть безжалостной к себе и загадала: если не позволю себе в эти дни никакой радости, а буду только порицать и наказывать себя, Вичка простит меня и мы будем дружить всю жизнь до старости, пока смерть не разлучит нас. У меня текут слезы каждый раз, когда я думаю, что она не простит. Вспоминаю, как мы вместе ходили в детский сад, смотрю на нашу фотку с 1 сентября первого класса, где мы обе в огромных пышных белых бантах с портфелями стоим рядышком и на лицах у нас написана обреченность. И плачу.

Так вот, суббота. Наврав с три короба Тамаре Георгиевне, я сразу побежала к Полине. Дверь мне открыла Полинина сестра Лариса и я кое-как подобрала челюсть с порога, потому что эта девушка оказалась примерно в триллион раз красивей, чем на фото. Если честно, я не думала, что бывают девушки красивей Полины, но оказалось, это возможно.

Лариса высокая, выше меня. Но бОльшую часть ее роста составляют ноги, которые начинаются почти сразу под грудью. Одета она была в леггинсы и короткий топик и я смогла оценить — они бесконечные! При этом стройные, как у статуэтки. Плечи у нее узкие, очень женственные, тонкая талия и самое красивое лицо в мире: кожа у нее гораздо светлее, чем у Полины, глаза дымчато-серые, небольшие, но очень выразительные. Волосы длинные, ниже лопаток, абсолютно прямые, светло-русые. Но самое красивое в ее лице — губы. Нижняя пухлее верхней, но зато верхняя словно нарисована тушью — в два лукавых штриха.

— Ты, наверное, сестренкина подруга, — сказала она неожиданно низким приятным голосом. — Проходи, мы тебя ждем.

Я чуть не умерла от счастья почему-то, хотя она не сказала ничего особенного. Почему красивые люди так действуют на других?!

Квартира оказалась просто завалена вещами. Повсюду на всех поверхностях лежали груды одежды — шелковые платья, капроновые колготки, бесчисленные джинсы, шляпы и даже нижнее белье невероятной красоты. В комнату Полины было вообще невозможно зайти, весь пол там оказался заставлен обувью, босоножками, туфлями и сапогами, причем не для всех наблюдались пары.