Как я провалила свои 16

Февраль. Начало

1 февраля 1998 года, воскресенье

Каждый день после школы мы теперь ходим к Таньке. Даже, если до театралки всего час, все равно к ней заруливаю, это уже традиция. Мы у нее перекусываем, курим на балконе, а потом сидим в ее комнате. Она мучает гитару, а я валяюсь на диване, или дорисовываю мультяшкам на обоях платья и прически (делать это приходится у самого пола, либо ближе к потолку, потому что остальные давно разрисованы), или листаю книжки. Танька обожает Пелевина, Бэрроуза, Генри Миллера и журнал «Птюч». Меня от большинства из этих авторов мутит, но журнал мне нравится.

Или бывает читаю Танькины стихи. На мой взгляд, они несколько однообразны и написаны под сильным влиянием «КиШа», хотя и не такие юморные. Но в целом ничего. Что-то в духе:

Мертвец горит любовью как в огне

Крошатся пясти, ребра и глазницы.

Готов сломать он свод гробницы,

Лишь бы увидеть то созданье,

Что ходит по земле.

Пафосно, но Таньке идет. Она и сама вся такая мрачная и величественная.

Мать притащила ей древний советский самоучитель игры на гитаре. Теперь она занимается по нему и часто грязно ругается — там черт ногу сломит. Говорит, ей нужен учитель, но денег на него нет.

На днях она приперла из кухни несколько кастрюль, дала мне большую ложку и заставила отбивать ритм, пока сама она терзала струны в попытках напеть стихи про мертвеца. Конечно же, получилась лажа, и Танька расстроилась. А когда Танька так сильно расстраивается, жди какого-то фортеля. Так вышло и в этот раз.

Вчера в обед, когда я только собиралась сбежать из дома, потому что мама жарила селедку и невыносимо провоняла всю квартиру, Танька позвонила мне и потребовала, чтобы я явилась к ней немедленно. Я была только рада, лишь бы подальше от тошнотворной селедочной вони. Еще на подходе к дому, увидела ее, нетерпеливо переминавшуюся у подъезда. Мороз жал за двадцать градусов, и она соизволила натянуть на уши вязаную повязку, а под кожак толстый вязаный свитер. Лохматые пряди на макушке покрылись инеем.

— Ну чо ты там плетешься как смерть? Я тут околею щас, пошли давай.

— Ну дак ты бы еще голая вышла, епта, модница-огородница.

Это мы так с ней разговариваем, это типа наш с ней язык. Всегда друг друга подкалываем и как будто вот-вот разругаемся, но на самом деле не ругаемся никогда.

Мы углубились куда-то во дворы и вскоре подошли к уродливому двухэтажному зданию, напоминавшему кирпичную коробку. С риском для здоровья спустились в подвал по крутой лестнице без перил. Из подвала доносилась какофония, в которой различалась электрогитара, ударные и труба.

Спустившись, мы попали в зал с низким потолком, небольшой сценой, на которой играла группа. За барабанами сидел толстый румяный парень с добродушным лицом. Выглядел он вполне обычно, ни за что не приняла бы его за музыканта, увидев где-то на улице.

В трубу дул мелкий, щуплый пацан, похожий на ученика старшей школы. Одет он был с иголочки, как стиляга, голову украшала шляпа «пирожок» и почему-то он был в темных очках, хотя лампочка в помещении еле светила.

На этих двоих я взглянула только мельком, и взгляд мой оказался прикован к солисту и по совместительству бас-гитаристу.

О, там было на что посмотреть. Высокий, широкоплечий, прекрасное сложение его подчеркивала ветхая рванина, в которую он был одет — древний свитер, истертые джинсы, разношенные кеды. В этом тряпье он выглядел как греческий бог. Волосы его, стоящие дыбом, были выжжены пергидролем до желтизны, виски побриты, шею покрывали непонятные синие знаки, уши были проколоты во всех возможных местах и украшены английскими булавками вместо сережек. Любой на его месте смотрелся бы как последний бомж и наркоман, но не этот парень. Он словно сошел с обложки «Птюча». Грация большой кошки, огромные пронзительно синие глаза, длинный аристократический нос, острый подбородок. В общем, он выглядел как человек, который умрет не позже 27 лет. Выглядел он ослепительно. Незабываемо.

Когда мы вошли, греческий бог открыл рот и заорал дурным голосом:

Бойня — руки залиты кровью,

Бойня — погиб твой друг.

Бойня — раны разверзлись,

Бойня без конца вокруг.

Проклятия звучат — гнев наполняет сердца,

Выстрел, выстрел — тело падает ниц.

Безумие — наш недобрый бог,

Безумие — без границ.

При этом он дико вращал глазами, лупил по струнам, разбивая руки в кровь и весь трясся будто в религиозном экстазе. Труба верещала невпопад, она совершенно не подходила к этой так называемой песне. И только барабанщик играл методично и профессионально.

Греческий бог прокричал свои заклинания и Таня бурно заапладировала. На это солист проорал в микрофон:

— Мы — группа «Нелепые повстанцы»! Всем фанаткам выстроиться перед гримеркой без лифчиков для определения самой сисястой!

Это меня дико возмутило, но тут я услышала ржач, раздавшийся из темного угла в противоположном от сцены закутке. Оказалось, там стоят старые потертые плюшевые диванчики, на которых развалилось несколько девах и парочка парней. Одна из девчонок стянула водолазку под одобрительное улюлюканье и вразвалочку подошла к сцене. С довольной усмешкой солист склонился и наградил ее долгим поцелуем.

Тут он заметил нас.

— Ты, лисья шапка, — крикнул солист в микрофон, указывая на меня пальцем, — ты откуда такая?

Я смутилась и не нашлась, что сказать. В этот момент к Тане подошел трубач и даль ей пять.

— Это ко мне, — отрекомендовал он нас, а я под шумок стянула с себя злополучную шапку, привлекающую столько внимания.

Пока мы с Таней раздевались, «Нелепые повстанцы» спрыгнули со сцены и присоединились с сидящим на диванчиках. По кругу пошла полторашка пива «Баг Бир».

— Чо за клюшки? — спросила одна деваха с крашенными ярко-рыжими волосами и фиолетовой помадой на губах. Присмотревшись, я поняла, что они близняшки с другой девчонкой, только у той волосы русые и никакого макияжа на лице.