Как я провалила свои 16

Февраль. Продолжение

6 февраля 1998 года, пятница

Неделя выдалась что надо. Я начинаю входить во вкус всей этой музыкальной тусовки. В среду прогуляла театралку, просто забила. Мне нужно отдохнуть от «шалунов». Пошли с Таней на репетицию к «Нелепым повстанцам». В подвальном помещении нас ждали Шнырь и Толстый. Судя по всему, к тому времени они уже успели выпить полторашку «багбира» на двоих. Только на этот раз пили они из эмалированных кружек с загадочной надписью «Калязин 72». Нам тоже предложили, но на этот раз мы отказались.

Таня принесла свою гитару, они со Шнырем тут же уселись рядышком на диван и он ей начал что-то объяснять.

Толстый снова изъяснялся жестами. Он указал мне на установку, подал палочки и я принялась повторять то упражнение, которое он показывал мне на выходных. Потом он объяснил, как подключить ноги и тут я начала путаться.

В целом, мы классно проводили время. Ребята оказались очень дельными: несмотря на то, что они периодически выпивали, никто из них не пьянел, не отвлекался от уроков и мы продвигались вперед. Я очень увлеклась, мне страшно понравились барабаны.

Всё испортило появление Гренделя. В какой-то момент дверь распахнулась и он предстал перед нами. Именно не вошел, как все нормальные люди, а предстал, ну или явился, подобно демону. Одет он был в потертый кожак, который был велик ему размера на два. Куртку усеивали разные железяки: булавки, шляпки дверных гвоздей, ржавые цепочки. Джинсы выглядели так, будто с минуты на минуту рассыплются в прах. Всего за три дня он успел перекрасить волосы в фиолетовый цвет.

Глаза его лихорадочно сверкали, перебегая с меня на Таню. Я невольно съежилась, предвидя неприятности.

— О, кого я вижу, свеженькие чики! Мое почтение.

Он изогнулся в изящном поклоне, из которого выпрыгнул, как напружиненный, и с мгновение оказался прямо передо мной.

— Лисья Шапка, тебе надо что-то делать с внешкой. Ты выглядишь как сельская отличница. Таких не берут в рокерши.

— Слушай, не называй меня Лисьей Шапкой, — попросила я.

— А как же мне тебя называть? — сказано это было с нарочитым удивлением.

— Давай «Настя».

— Ужас! Кошмар! Ни за что! Самое банальное слово в мире — «Настя». Хуже только «Таня», — провозгласил Грендель.

Я глянула на Таню, но она и ухом не повела.

— Надо тебя обрить наголо и сделать татуировку вот здесь, — он провел пальцем по моей щеке от глаза и задержал палец у подбородка. — Набить такую длинную слезу. Знаешь выражение «Слезы ручьем»?

От его прикосновения я испытала смешанные чувства — страх и приятный трепет. Совсем другой, чем с Геной. Тот тоже излучал опасность, но при этом был холодный и продуманный. Грендель же кроме всего прочего просто светился безумием. Как будто он и сам не знал, что выкинет в следующий момент.

Было ясно, что урок на сегодня закончен, этот обалдуй в покое никого не оставит. Я встала, собираясь одеться, но Шнырь сказал:

— Да не уходите вы, девчонки, щас он успокоится. Останьтесь на репетицию.

Мне совершенно этого не хотелось, но быть невежливой с нашими добровольными учителям не хотелось еще больше.

Пока Грендель подключал гитару, а Толстый со Шнырем допивали пиво, в зал начал подтягиваться народ. Первой пришла Валькирия. Одета она была в короткую рыжую шубу, сшитую из какой-то несчастной лохматой собаки, широкие джинсы и тяжелые армейские ботинки. За спиной болтался рюкзак, сшитый из разноцветных кусочков кожзама и почти невидный за невероятным количеством значков.

Ни с кем не здороваясь, она проследовала прямо к Гренделю и они снова слились в таком страстном поцелуе, что Таню перекосило, а я поспешила отвернуться.

Потом Валькирия сняла шубу, плюхнулась в кресло и закурила.

— Ну чо, опять вы? — сказала она нам с Таней, окинув взглядом из-под прикрытых век.

— А чо не так? — спросила Таня, а я, желая сгладить обстановку, малодушно проблеяла «Привет!», который не был удостоен ответом.

На этом разговор исчерпал себя, и слава богу. Я еще немного посидела, попрощалась и выскользнула из подвала почти незамеченной: Таня была занята гитарой, остальные друг другом.

Домой не хотелось и я решилась навестить Полину, впервые с той вечеринки.

На улице уже стемнело, я издалека увидела свет в окнах у Трейзе. Дверь открыла Лариса. Она была одета в костюм для аэробики, но при этом курила сигарету.

— О, какие люди и без охраны. Заходи.

В квартире пахло сигаретами, корвалолом и борщом. Проходя мимо кухни, я заметила там крошечную старушку, которая хозяйничала у плиты. Поздоровалась с ней, но она меня не услышала.

— Это кто? — шепотом спросила у Ларисы.

— А, да это бабуля. Мамина мама. Уже пару недель тут живет. Готовит бесконечно и потом мы всё выбрасываем, потому что мы с Полькой на диете, а мама просто ничего не ест. Круглые сутки лежит в спальне, плачет и спит.

— Ужас какой. Может, ей врача?

— Вызывали уже. Прописал успокоительные, но они ей не помогают. Она хочет, чтобы этот дебил, козлина вернулся.

Меня в который раз шокировало отношение женской части семьи Трейзе к отцу. При всех моих напрягах с мамой, да и с папой, язык бы никогда не повернулся так сказать.

— Ты к Польке ж? Она в своей комнате, — Лариса указала сигаретой на дверь и плюхнулась на диван. Она снова смотрела «Друзей».

— Блин, классная прическа у Рейчел, — сказала она как будто сама себе. — Вернусь в Барселону, сделаю себе такую же.

Я согласилась, что прическа класс — такой каскад волос вокруг лица, и очень красивый цвет. Чтобы мне получить такой, наверное, надо сначала выжечь волосы до бела.

Я постучала в дверь Полининой комнаты и осторожно приоткрыла ее.

Комната была погружена в полумрак, светила лишь тусклая настольная лампа. Царил необычный для этого дома порядок, видимо, дело рук бабушки. Только письменный стол был завален тетрадями, книгами, акварельными красками и альбомной бумагой. Полина спала на диване, сжавшись в комок, обхватив себя руками. Лицо ее выражало страдание даже во сне.