Какому богу служишь ты?

Какому богу служишь ты?

Верни их зло обратно в преисподнюю,

яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Аминь.

Дверца голбца[1] скрипнула и неохотно поддалась. Из тёмной дыры в избу хлынул запах сырости, смешанный с запахом земли. В узком луче света появились ступеньки, ведущие в подпол.

Никифор спустился вниз с тонкой подожжённой щепкой в руках, выхватывая из темноты стены с полками. Серафима велела принести туес[2] с солью.

Сруб за десятилетия потемнел, стал почти чёрным, а на брёвнах застыли каменные капли смолы. Земляной пол поглощал свет, из-за чего ряды кедровых кадок утопали в темноте ближе к углам. Вдоль стен теснились берестяные туеса.

В углу что-то копошилось. Никифор замер. В тусклом свете едва был различим женский силуэт. Девушка сидела на перевёрнутом ящике, поджав под себя босые ноги. На её щиколотке блеснула металлическая цепь, прикованная к кольцу, которое было вбито в нижний венец сруба. Она была в одной рубахе. Спутанные волосы закрывали лицо. Теплом ей служило массивное основание печи, к которому она прижималась спиной, да старая овечья шкура, которую Серафима принесла тайком. Жалеет, дура. Если об этом узнает Наставник – обоим конец.

Никифор подошёл ближе. Она не вскрикнула, только голову опустила низко, пряча лицо под сальными волосами. То ли сил не осталось бороться, то ли смирилась. Над их головами глухо скрипнула половица. Наверху Серафима уже накрывала на стол. Запах квашеной капусты, которая томилась в чугунке, разносился по всей избе. Тут этот запах смешался с сыростью и человеческими испражнениями.

Девушка чуть подалась вперёд. Никифор долго смотрел на неё. Он не испытывал жалости или сочувствия, он смотрел равнодушно, как на мешок с зерном. Помочь он ей не мог. Да и не хотел – сама виновата.

Он протянул руку, взял с полки небольшой короб, плотно прижал его к боку и повернулся к лестнице.

– Христа ради… – прошептала она. – Пустите…

Когда дверь захлопнулась, в подвале снова воцарилась непроглядная темнота.

***

Дорога вдоль леса была покрыта слоем льда. Обочины утопали в снежных сугробах по колено. С обеих сторон нависала стена тайги. Сосны, ели и пихты стояли недвижимо, заворожённые морозом. Их ветви, нагруженные хлопьями снега, не шевелились даже под порывами пронизывающего ветра.

Глеб ехал медленно. Он свернул на промёрзший грунт, прислушиваясь к прерывистому хрусту снега под колёсами его старенькой «Нивы». В салоне потрёпанного автомобиля отсутствовал подогрев сидений, а печка работала с перебоями, едва отгоняя ледяной холод. Тёплый чай, который Глеб залил в термос на последней заправке, был давно выпит, и теперь его пробирала мелкая дрожь.

Он был в пути семь с половиной часов. Солнце уже скрывалось за линией горизонта, когда наконец показался деревянный указатель с вырезанным на нём названием: «Тушама».

Посёлок появился не сразу. Сперва из снежной пелены возник одинокий столб с проводами, затем два деревянных дома, стоящие вплотную друг к другу, с обледенелыми крыльцами и ступеньками. Глеб ещё сбавил скорость. В крошечных окнах, затянутых серой тканью вместо занавесок, угадывались смутные силуэты. На крышах домов лежал ровным слоем снег. Далее показалась ещё дюжина таких же деревянных строений разных оттенков – от тёплого коричневого до сумрачного серого. Из печных труб поднимался тонкий дым, устремляясь в зимнее небо.

Глеб давно отвык от деревенского уклада. В детстве родители нередко отправляли его на всё лето к бабушке в глухую деревню. Однажды он остался там на целую зиму. Дороги превратились в непроходимые сугробы. Трактор из соседнего села приезжал раз в неделю и чистил основную дорогу, но этого едва хватало. Если снег шёл не переставая, к утру дорогу снова заносило. Одной ночью бабушке стало так худо, что местному фельдшеру пришлось пробираться сквозь разбушевавшуюся вьюгу несколько километров, чтобы добраться до их дома. Та суровая зима врезалась в его память. Повзрослев, Глеб поклялся себе никогда не возвращаться в деревню. Бабушка, увы, умерла спустя неделю после его отъезда. Когда он женился, Ленка поначалу уговаривала его съездить с ней и Марусей к своей матушке, но Глеб неизменно отвечал твёрдым отказом. Теперь же судьба заставила его нарушить своё обещание. Пусть и против собственной воли.

Тушама оказалась отдалённым, но ухоженным посёлком. Муниципальные власти добросовестно выполняли свои обязанности – дороги здесь не были идеальными, но по крайней мере по ним можно было проехать. На самом краю посёлка, там, где кончалась укатанная дорога и вновь начиналась лесная чаща, стояла маленькая церквушка. Её единственный серебристо-серый купол, увенчанный скромным золотым крестом, почти полностью скрывался под снегом. Деревянные стены за годы почернели до цвета антрацита, а круглые металлические ручки покрылись благородной патиной[3].

Глеб вышел из машины. Ветер резко сорвал с ветки ком снега, тот рухнул на землю с глухим стуком. На белой пелене он заметил свежие следы, похожие на отпечатки валенок. Видимо, батюшка уже был внутри.

Глеб толкнул дверь.

Дрожь пробирала до самых костей. Свет с улицы уже не проникал внутрь. Лишь несколько лампад служили освещением, падая дрожащими золотыми отблесками на иконы. Те были старые, почерневшие, лики святых смутно различались в сумраке. Сводчатый потолок низко нависал над головой. На одной из лавок неподвижно сидел отец Афанасий. Он сливался с тенью, а руки его были сложены в молчаливой молитве, поэтому Глеб заметил его не сразу. Когда под ногой хрустнула половица, батюшка медленно поднял голову.