Кактус

Кактус

В доме на улице Монтень, где фасады помнили ещё времена барона Османа, а внутренние дворы хранили прохладу даже в самый знойный июльский полдень, жила кошка. Её звали Кактус. Имя было странным для такого мягкого и пушистого создания, но хозяйка, пожилая мадам Винсент, объясняла это просто: она нашла котёнка в горшке с суккулентами на своём балконе. Он был весь в колючках репейника, словно маленький зелёный ёжик. С той поры имя приклеилось намертво. Кошка уже не откликалась ни на что другое, даже на ласковое «кис-кис» соседских детей, предпочитая величественно проходить мимо, задрав хвост трубой.

Кактус не была породистой. В ней смешались все оттенки серого, рыжего и белого, а на спине у неё красовалось пятно, похожее на сломанную запятую, которую кто-то небрежно поставил в середине предложения. Уши её были чуть надорваны. Это были следы дворовых разборок в те далёкие времена, когда она ещё не обосновалась у мадам Винсент окончательно, а бродила по крышам и дворам, отстаивая свою территорию среди шумных соседских котов, даже будучи ещё совсем крохой. Теперь, в возрасте около восьми лет, она достигла зрелой поры, когда хочется не носиться за птицами и не драться за каждую корку, а просто сидеть на подоконнике, прищурив глаза, и наблюдать за миром с высоты своего кошачьего величия.

Она просыпалась всегда в одно и то же время — вместе с первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь узкие щели в старых деревянных ставнях и ложились тонкой золотистой полосой прямо на её подушку. Этот луч был её будильником, и Кактус подчинялась ему безропотно. Она открывала глаза медленно, с той ленивой грацией, которая свойственна только кошкам, и сначала просто лежала неподвижно, привыкая к свету.

Затем наступала очередь потягивания. Кактус выгибала спину крутой дугой, её лапы раздвигались веером, выпуская острые когти. Она задерживалась в этом положении на мгновение, чувствуя, как приятно расходятся позвонки, и с лёгким вздохом возвращалась в обычное состояние, принимаясь за утренний обход. Всегда нужно было проверить, всё ли на месте, не изменилось ли что-то за ночь в этом маленьком мире, который она считала своей личной территорией.

Она бесшумно спрыгивала с подоконника, ступая мягкими лапами по холодному полу, и начинала свой обход. Сначала диван. Она обходила его по периметру, касаясь боком бархатной обивки. Затем ковёр. Она внимательно принюхивалась к ворсу, ловила ночные запахи, оставленные сквозняком, и проходила дальше. Шкаф, миска, её лежанка на балконе. Всё было на месте. Она задерживалась у балконной двери, прижималась носом к стеклу, вдыхая уличный воздух, и убеждалась, что двор ещё спит, а птицы только начинают просыпаться.

Наконец, тахта хозяйки. Главный пункт её утренней проверки. Мадам Винсент ещё лежала, укрытая шерстяным пледом. Кактус останавливалась у изголовья, наклоняла голову и смотрела на неё несколько секунд. Зелёные глаза кошки внимательно изучали лицо старушки, её поседевшие брови, руки, лежащие поверх одеяла. Убедившись, что всё в порядке, Кактус тихо мурлыкала, прыгала на тахту и устраивалась в изгибе коленей, сворачиваясь тёплым клубком.

Мадам Винсент просыпалась позже, около восьми, когда уличный шум начинал потихоньку проникать сквозь закрытые окна. Она была маленькой, кругленькой женщиной с мягкими чертами лица и седыми волосами, которые та каждое утро собирала в тугой пучок на затылке, закрепляя его старой черепаховой шпилькой.

Раньше она работала в городском архиве на другом конце Парижа, где дни проводила среди пожелтевших документов, переплетённых папок и рукописных писем, которым было больше ста лет. Но последние два года она уже не выходила из дома. Сначала возраст давал о себе знать, а затем руководство предложило ей вести каталог удалённо, и она с радостью согласилась. Теперь её рабочий день начинался с чашки чая и стопки оцифрованных документов, которые она изучала, сидя за столом у окна, поправляя очки на кончике носа и изредка поглядывая на Кактус, которая, как правило, уже успела обойти все комнаты и теперь дремала на подоконнике, подставив спину утреннему солнцу.

Первая прогулка у Кактус неизменно начиналась в балконном саду. Мадам Винсент разводила на балконе травы и цветы. Мяту, базилик, лаванду, а также два больших горшка с настоящими, колючими кактусами. Эти растения были в особом почёте. Кактус часто тёрлась о них боками, оставляя на колючих зелёных боках свою шерсть, будто здороваясь со своими далёкими тёзками и напоминая им, что они одной крови.

Балкон был застеклён, чтобы защищать растения от холодных ветров, но в тёплое время года мадам Винсент приоткрывала узкую створку, и тогда Кактус неслышно выбиралась наружу, ступая на узкий карниз, где уже стояла её любимая лежанка в виде плоской подушки, набитой сушёной мятой.

Оттуда открывался вид на внутренний двор. Старый, но по-своему красивый. Внизу росли старые липы. Их широкие кроны закрывали небо густой тенью, и даже в самый знойный день во дворе царила приятная прохлада. Голуби, вечные обитатели двора, ворковали на карнизах, перелетая с места на место. Иногда Кактус с лёгким презрением провожала их взглядом. Она давно уже оставила охоту на птиц, но привычка наблюдать за ними осталась. Как старая забава, к которой возвращаешься без особого азарта, просто чтобы скоротать время.

Наблюдение было её главным занятием в первой половине дня. Двор, открывавшийся с балконного карниза, казался целым миром, населённым самыми разными существами, и Кактус знала каждого из них досконально. На первом этаже, прямо под её лежанкой, жил месье Робер. Пожилой вдовец с аккуратной седой бородкой и неизменной береткой, которую он носил даже дома. Его такса по кличке Пончик была старой и ленивой, предпочитала дремать на коврике у двери. Но каждый раз, когда Кактус появлялась на карнизе, она поднимала свою длинную морду и начинала жалобно скулить, будто приветствуя кошку единственным доступным ей способом. Кактус отвечала ей снисходительным взглядом, не шевеля даже ухом, и продолжала своё наблюдение с видом королевы, которой не пристало обращать внимание на собачью суету.