Какурэ кириситан

Кику идёт в дзиндзя

Меня зовут Изабель. Это имя — не моё настоящее. Не пытайтесь отыскать меня среди какурэ кириситан.
Я приняла его в память о верной Изабель, сожжённой на костре вместе со своим малолетним сыном в тысяча шестьсот тринадцатом году от Рождества Христова.
С тех пор прошло более пятидесяти лет, и ныне многие полагают, будто христианство в Японии исчезло без следа.

Но я свидетельствую: это не так.

«Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твёрдое основание того учения, в котором был наставлен».

Слова апостола Луки горели в моём сердце все эти годы. Потому я и решилась записать известные мне события, связанные с японскими христианами, — не ради славы и не ради спора, но ради истины.

Я поведаю тебе, мой читатель, о никому не известных японцах: о простых рыбаках — Кику и Макото, Харуто и Нацуки, и о Тору; о людях самых разных сословий — и знатных, и простолюдинах, — которые, не щадя себя, сохранили нашу веру.

Начну я, пожалуй, с знаменательного тысяча шестьсот третьего года от Рождества Христова.

В тот год шестидесятилетний Токугава Иэясу получил от императора титул сэй-и тайсёгун — «великого сёгуна, покорителя варваров».
И в том же году на остров Хирадо прибыл первый японский падре из знатного рода Кимура, наречённый при крещении именем Себастьян…

Позади осталось короткое душное лето. Наступила долгожданная осень — ясная, светлая и немного грустная. Через месяц задуют с моря пронизывающие ветры, а следом придут настоящие холода, когда согреться можно будет лишь горячей водой в чане да небольшим очагом, у которого варится суп из рыбных голов, плавников и костей, с осени припасённых овощей.

В шестнадцатый день ноября Кику исполнилось одиннадцать лет. Она встала чуть свет, умылась и надела заранее приготовленную хлопковую одежду из Осаки, купленную в местной лавке: светло-коричневое кимоно с бордовым, цвета осенних клёнов, поясом юмаки.

У бабушки Хотару, ныне покойной, в тяжёлом корабельном сундуке с незапамятных времён хранились китайские шёлковые кимоно — редкие и очень ценные. Их привёз её сын, отец Кику и Макото, когда ещё служил матросом на португальском судне. Об этом внукам рассказывала бабушка.

Помимо кимоно, расшитых золотыми и серебряными нитями, Хотару хранила в изящных шкатулках веера искусной работы, пояса, бронзовые зеркала с удобными ручками и заколки для волос с разноцветными камнями, уложенными в серебряные гнёзда в виде диковинных цветов и птиц.

Но все эти сокровища было строго настрого запрещено кому-либо показывать. Простолюдинам не полагалось носить шёлк, укладывать волосы в сложные причёски и тем более украшать их дорогими заколками.

На самом дне сундука лежал острый серебряный кинжал с богато инкрустированной рукоятью. Вероятно, он изначально предназначался какой-то знатной даме и невесть каким образом оказался в бабушкиных вещах.

Десять лет назад мать Макото и Кику оставила детей свекрови, села в лодку и ушла вместе с другими лодками в море — навстречу большому португальскому кораблю, на котором находился её муж. Обратно ни она, ни отец не вернулись. Так рассказала детям бабушка.

Кику вздохнула.

Месяц назад, во время тайфуна, Хотару сильно простудилась, вытаскивая лодку на берег — единственную их кормилицу. После того как сын и невестка сгинули в море, бабушка вместе с внуками выходила на лов. Кику научилась долго и глубоко нырять, собирая со дна ракушки, небольших кальмаров, крабов и прочую морскую живность. А Макото удавалось добывать крупную рыбу, особенно ночью, когда на свет фонаря сплывались обитатели моря.

Но после той ночи бабушка так и не оправилась. Лодку они спасли, а Хотару слегла с жаром, по ночам долго и тяжело кашляла, а потом внезапно стихла, крепко заснула и больше не проснулась.

На сорок девятый день после смерти бабушки Кику собралась в дзиндзя. Макото отказался её сопровождать: он только что вернулся с ночной рыбалки и должен был отнести улов в лавку, затем постирать одежду, вымыться и лечь спать до следующей ночи. Брат был старше Кику на два года, прошедшим летом ему исполнилось тринадцать.

Задумавшись, Кику и не заметила, как вышла из дома и дошла до старых врат тории из некрашеного дерева. Проходя под ними, она по привычке слегка поклонилась и ускорила шаг по дорожке, посыпанной мелким гравием, ведущей к храму — столь древнему, что он был старше даже умершей Хотару, служившей здесь мико в юности.

Кику всегда шла по правой стороне дороги, а бабушка — слева, чуть отставая. И теперь девочке почудилось, будто позади слышны шаркающие шаги. Она быстро обернулась — никого. Лишь ноябрьский ветер закружил по дороге сухие листья. А может, это был ками, спешащий к храму по центру тропы? Потому-то и нельзя было преграждать ему путь: паломники всегда держались краю.

По обе стороны дороги, словно стража из самураев, стояли старые кряжистые деревья. Под ними лежал толстый слой пожухлых листьев, которых никто не трогал; лишь изредка служители сгребали их обратно, если те засыпали дорожку.

Не спеша Кику дошла до тэмидзуя и совершила омовение: зачерпнула ковшом воду, омыла левую и правую руки, прополоскала рот водой с левой ладони, затем сполоснула ковш, подняв его так, чтобы вода стекла по ручке, и положила на место.

После этого девочка направилась к хайдэну — главному павильону святилища, обнесённому дощатым заборчиком итагаки. Она прошла между двумя каменными комаину, позеленевшими от времени. Один из них добродушно щерился клыкастой пастью, другой сидел сердитый, с насупленными бровями и раздутыми ноздрями.

Комаину и ворота тории встречались лишь в синтоистских храмах — этим они отличались от буддийских.