Калиф на час

Глава первая. Шуты всем говорят «ты»

Меня зовут Конрад Шенберг. Только узкий круг людей знает мое настоящее имя. Для большинства я шут, или дурак — это кому как угодно. Да, я шут при дворе его светлости герцога Эйсен-Вазбургского, и этим все сказано. Ну что ж, я не в обиде на судьбу. Если одному на роду написано носить корону, а другому — шутовской колпак, то здесь — увы! — ничего не попишешь.

Однажды природа решила разыграть шута горохового и вылепила меня. Не знаю, сколько на это ушло времени, но фантазия ее была неистощимой. Судите сами: ростом я с воробьиный нос, но на закорках моих высится огромный горб, в сумерках похожий на бычью голову. Это обстоятельство немаловажно, поскольку от рождения я тщедушен и физически не защищен от насилия, но зато мой вид внушает страх — увы, в наше неспокойное время каждый приспосабливается, как может.

Ноги мои едва ли предназначены для перемещения тела, потому как коротки и кривы. Двигаться на них так же непросто, как циркачу балансировать на канате. До семи лет я ползал на четвереньках, не оставляя попыток преодолеть земное притяжение, покуда весь в синяках и ссадинах не встал наконец в полный рост. Во время этих бесконечных упражнений я повредил левую руку в локтевом суставе, и теперь она плохо сгибается. Но правая хорошо развита и при необходимости может совладать даже с кавалерийским клинком.

Двигаюсь я мягкой неслышной поступью (привычка, наработанная годами придворной жизни), согнувшись в три погибели, что неудивительно при моей тяжелой ноше. Руки свисают ниже колен, а огромная клиновидная голова лепится где-то на середине груди.

Моя наружность настолько омерзительна, что ее не обошел вниманием придворный художник герр Кляйн.

— Вы, мой друг, уникальный индивид, — как-то высказался он. — В искусстве я служу совершенной красоте и гармонии, но когда встречаю в жизни образцы совершенного уродства, я все более убеждаюсь, что и то, и другое достойно восхищения.

— С одной лишь оговоркой, герр Кляйн. Красоту воспевают в звучных эклогах[1], а уродство награждают затрещинами и пинками в гузно, — ответил я.

Художник запечатлел меня на холсте в масле, восседающим на ступеньках герцогского трона. Позируя, чтобы не заскучать, я читал вслух Гёте и Шиллера, а когда портрет был готов, герр Кляйн долго и придирчиво разглядывал его и в конце концов затиснул в кладовую — с глаз долой. Я не мечтал о чести украшать своей персоной дворцовую портретную галерею, так как напрочь лишен тщеславия, но, кажется, понял, что так напугало художника. Недавно он закончил парадный портрет герцога и, несмотря на тщательно выписанные регалии власти, так и не смог придать ума и величия простодушно-весёлой, фальстафовской внешности нашего славного владетеля. Видимо, контраст с портретом дурака получился слишком убедительным.

Об этой истории я поведал своему давнему приятелю доктору Бремеру. Старик смеялся взахлеб.

Но, простите, я отвлекся...

Итак, я живу в городе Вазбурге, столице небольшого герцогства, граничащего с Прусским королевством. Вазбургский дом широко известен в Европе не только своей древней историей, но и богатой казной. Не секрет, что деньги в политике решают многое. Изящная дипломатия, тонкий расчет, подкуп, умение находить союзников, играя на человеческих пороках, а именно на зависти, алчности, сластолюбии, в течение нескольких десятилетий избавляли земли герцогства от вражеских нашествий.

Голконда[2] Вазбургских властителей никогда не истощалась. Во все времена здесь жили на широкую ногу. Так, новый дворец Людвига Вильгельма обошелся казне в несколько сот тысяч талеров — сооружение уникальное по своему масштабу и архитектурному воплощению. В его роскошных залах течет такая же роскошная придворная жизнь — балы, рауты, обеды, блеск золота, изысканные яства на столах. Дамы — молодые и старые — как будто соревнуются в изощренном богатстве своих нарядов и украшений...

Вот торжественно и чинно выступает хозяйка дома, герцогиня Брунхильда. На ней серо-лиловое левантиновое[3] платье с шелковой бахромой, на поясе — усыпанный бриллиантами аграф[4], на голове — черная бархатная шляпа с тюлевыми рюшами и пятью лиловыми перьями. Камер-лакей уверяет, что в гардеробе герцогини свыше тысячи платьев, и я ему верю.

Принцесса Гертруда не отстает от мамаши в изысканности туалета, а в легкомыслии и расточительности, пожалуй, превосходит ее…

Балы, балы, балы… Звенят шпоры, стучат об пол низкие ташки[5], тренькают шпаги придворных, на хорах ударяет в смычки оркестр, и все пускается в безудержный пляс. Весело и беззаботно!

На фоне бесконечных балов и маскарадов только я не меняю свой костюм. Порой мне кажется, что из лона матери я выпал уже в двурогом колпаке с бубенцами, звон которых ласкает слух полусумасшедшей старухе герцогине Амалии. Даже ночью во время сна я не расстаюсь со своим нарядом, ибо герцог, страдающий от обжорства и бессонницы, часто прибегает к моим услугам. Пара-тройка свежих анекдотов из дворцовой жизни действуют успокаивающе на его психику.

Прочий мой шутовской костюм так же вполне традиционен: шею стягивает накрахмаленный воротничок-плиссе чудовищных размеров; красно-синее трико плотно облегает фигуру; на ногах — туфли с длинными носками и тяжелыми пряжками, в которых трудно ходить и легко падать.

И я падаю — нарочно! — на потеху герцогу и его двору. В конце концов в этом и состоит моя профессия — комичностью выходок и положений возбуждать смех. Я стараюсь это делать изо дня в день, отрабатывая свой хлеб и особенно не утруждаясь в изобретательности. Вчера, например, я опрокинул на себя супницу, чем вызвал бурю восторга у его светлости и придворного синклита.