Калиф на час

Глава вторая. Взгляд из-под колпака

Наш герцог — большой добряк и рубаха-парень (если так можно выразиться о человеке подобного сана) и чем-то напоминает бакалейщика Михеля, что держит лавку у рыночной площади. У него такое же одутловатое лицо с двойным подбородком и пятнами живого румянца на щеках, увесистый и плотный, как бурдюк вина, живот, саженный рост и громоподобный голос. Раскаты смеха его высочества разносятся по всему дворцу.

Несмотря на изрядную комплекцию, герцог весьма подвижен, легок на подъем и питает пристрастие к парфорсной охоте и пиву. Пожалуй, если бы в наши дни жил Питер Пауль Рубенс, то лучшей натуры для своего знаменитого Вакха он бы не сыскал. Я так и вижу грузную фигуру нашего герцога в окружении соблазнительных вакханок. На столе розовые ломти семги, балык, поджаренный ромштекс, итальянский пармезан, имбирные бисквиты на десерт и, конечно, пиво! Герцог знает в нем толк. За беседой у камина или у охотничьего костра он может пить его без меры. Однажды герцог на спор выдул целый бочонок, потом как ни в чем не бывало вскочил в седло и вместе с ловчими и доезжачим отправился травить несчастного зайца.

Герцог — прекрасный наездник. Когда он несется на полном скаку, охваченный азартом погони, им можно залюбоваться. Кавалькада придворных и слуг едва поспевает за ним.

Правда, страсть герцога к псовой охоте вредит крестьянским полям, чьи посевы безжалостно вытаптываются. Но кто станет печься о бедном Клаусе или Фрице и его полуголодных детях среди всей этой разряженной и сибаритствующей публики? Её ли представителям забивать головы такой ерундой?

Герцог неутомим, его вулканический темперамент жаждет все новых и новых впечатлений. Охота, обеды, балы, театр... и вновь охота... Между тем корабль государства плывет сам по себе. Поразительно, что у его кормила никого нет!

Ганс фон Вольф, канцлер, начальник канцелярии, хранитель печати и т. д. и т. п., призванный вершить дела государства, — отпетый прохвост. Его рвение показное, а плоды деятельности — никчемны. Вся мудрость сего высокопоставленного мужа заключена в расчетах обыкновенного спекулянта-лабазника, озабоченного прежде всего собственной выгодой. Такие понятия, как долг, честь, совесть не стоят для него и плевка. Сухонький, ледащий старик, жующий жвачку ежедневных докладов, в которые герцог никогда не вникает, вызывающий зевоту и какую-то злую тоску.

Зато в вопросах личного обогащения канцлер проявляет незаурядные дарования, а его предприимчивость порой обескураживает. Удивительно, но он ухитряется украсть всюду, где только возможно. При этом делишки свои обделывает так ловко, что все остается шито-крыто. Ни для кого не секрет, что фон Вольф запускает руку в казну, но поймать с поличным воришку еще никому не удавалось. Впрочем, кто станет заниматься этим всерьез? Ведь каждый озабочен своими шкурными интересами, исходя из которых быть с канцлером на дружеской ноге выгоднее, чем портить с ним отношения. Воистину, в нашем мире выразить презрение к таким подлецам может лишь... дурак.

Как-то раз я разыграл спектакль: в присутствии герцога и его великосветского окружения напустил на себя маску страха, зажал руками свой нагрудный карман и стал шнырять глазами по сторонам.

— Что случилось, дружище? Почему ты дрожишь, как осиновый лист? — спросил герцог, пребывавший в благодушном послеобеденном настроении.

— Ой боюсь, папашка, ой боюсь! — запричитал я.

— Чего же ты боишься?

— Боюсь, папашка, за свой карман...

— Но почему?.. Объясни нам, пожалуйста.

— Видишь ли, — ответил я, — мой карман — единственное место, куда не залезла еще рука канцлера. И я, как непорочная девственница, страшусь часа, когда мне в конце концов придется расстаться со своей невинностью…

Надо было видеть лицо канцлера! Его дряблые щеки позеленели, глаза вылезли из орбит; громкий смех сорвал с негодяя личину высокомерия, и перед всеми предстало жалкое и ничтожное существо. Поделом вору и мука!

После этого случая канцлер стал моим заклятым врагом и, я уверен, не упустит возможности поквитаться. С каким удовольствием он распял бы меня на кресте или заточил в подземелье! Но покуда герцог благоволит мне, опасаться нечего. Я — вещь из обихода Людвига Вильгельма (причем очень ценная), и покуситься на мое здоровье никто не посмеет.

Впрочем, моим врагам (а их у меня превеликое множество) ничего не стоит прибегнуть и к более действенным способам мести. Были бы деньги! Человек в один миг может исчезнуть, как будто его и не существовало, и никто о нем никогда не вспомнит.

— Вы, мой друг, поостереглись бы, — советует доктор Бремер. — Слишком влиятельные особы точат на вас зуб. И тут даже покровительство герцога не поможет...

Что ж, он прав. Но я не боюсь. Не знаю почему. Быть может, это безрассудство зарвавшегося наглеца? А может, просто... стыд? Да — стыд. Ведь стыдно бояться людей, которых презираешь. Вот они, все передо мной как на ладони.

Герцогиня Амалия — свекровь, ненавидящая, кажется, весь свет. Ее заунывное брюзжание по любому поводу может вывести из себя кого угодно. По-моему, даже мыши, которых во дворце несть числа, избегают покоев герцогини, будто под ее кроватью прячется дюжина котов. Страдая мигренью и несварением желудка, Амалия изливает злобу на все и вся. И только мое тихое пение и игра на клавикорде успокаивают нервы грозной старухи.

Герцогиня Брунхильда, жена Людвига Вильгельма, в молодости пережила бурный роман с каким-то ландграфом. Теперь же усердно наставляет мужу рога. Сначала она трепала юбки с министром фон Кванцем, затем воспылала любовью к маршалу графу Фердинанду фон Бергману — вояке, который не выиграл ни одного сражения, зато обеспечил себе карьерный рост, расстреляв картечью толпу взбунтовавшейся черни. В душе пышнотелой, экзальтированной и недалекой герцогини Брунхильды пылает костер неутоленной страсти, и его жар привлекает ловеласов всех мастей. Я сам видел, как спальню герцогини тайком навещал паж. Удивительно, но эта избалованная, изнеженная, капризная женщина чувствует себя в любовных интрижках так же уверенно, как паук в собственной паутине.