Калиф на час

Глава третья. Довольно-таки грустная история

Одна дальняя и чахлая ветвь рода герцогини Амалии произвела на свет ребенка — девочку, не успевшую, однако, сделать в жизни и первых двух шагов, как разразилась беда: дитя осиротело. Ребенка передавали из рук в руки, покуда некий благодетель не протежировал его герцогине. Выбор был неудачным, поскольку старуха любила попить кровушки как у своих подчиненных, так и подопечных. Располагая самым обширным штатом фрейлин (от скуки, верно!), она взяла сиротку-родственницу под свое крыло. Звали девочку Каролиной.

Это был болезненно худой, нескладный ребенок с опухшими от слез глазами. Ночью в осеннюю распутицу ее привезли в карете, заляпанной грязью, и отвели в левое крыло дворца. И перед сироткой открылся затхлый и узкий мирок, в тяжелых зеркалах которого мелькали восковые фигуры.

Однажды вечером, уняв расшатанные нервы герцогини Амалии игрою на клавикорде, я возвращался к себе и услышал поблизости детский плач. Я поспешил на него и увидел девочку. Забившись в нишу, она рыдала, размазывая слезы по щекам.

— Ты чего ревешь? — спросил я, пытаясь заглянуть ей в глаза.

Мои внешность и наряд произвели действие — на несколько секунд плач прекратился, девочка сжалась в комок и с любопытством и страхом уставилась на меня своими огромными блестящими глазами.

— Тебя кто-то обидел?

Кусая пухлые губки, девочка тряхнула кудряшками и едва слышно проронила:

— Нет.

— Нет? Так что же случилось?.. А-а, должно быть, ты новенькая? То-то я не видел тебя раньше... Трудно, наверное, привыкать к новому месту?

Девочка вновь мотнула головой и всхлипнула, дернув худенькими острыми плечиками.

Конечно, я догадался сразу — это герцогиня Амалия или кто-то из ее окружения довели бедняжку. С годами, нажив кучу болячек, Амалия остервенилась вконец. Ее фрейлины и даже лакеи не отставали от старухи, точно заражаясь болезнью ненависти ко всему живому. Что было ждать бедной сиротке в вертепе разврата, скудоумия и жестокосердия?

Я постарался успокоить девочку, как мог. И сделал первое, что пришло в голову, — спародировал старую герцогиню, ее скрипучий голос и манеру говорить. Пока я пыхтел, выпучив глаза и раздув щеки, девочка сидела тихо, замерев, только ее маленькие бровки медленно ползли наверх. И вдруг она засмеялась, даже не так, — она взорвалась смехом, будто внутри нее хлопнула веселая хлопушка. Из глаз ее брызнули слезы, но уже другого порядка. Я и сам не смог сдержаться, и через секунду мы хохотали вдвоем — так неуемно, громко и заразительно, что люстра венецианского стекла на потолке звенела и смеялась вместе с нами.

— Меня зовут Каролина. А вас?

Так мы познакомились и вскоре крепко подружились. Ничего удивительного. Каролина нуждалась в человеческом тепле и участии, и я старался помочь ей.

Что это было с моей стороны? Подспудно зреющее чувство отцовства, которое не суждено мне испытать по отношению к собственному ребенку? Или что-то другое, до времени скрытое? Но мне доставляли огромное удовольствие и даже счастье общение с девочкой и хранимые нами маленькие секреты.

Когда наступала ночь, я незаметно пробирался в спальню Каролины, чтобы рассказать ей перед сном сказку, а утром, пока она спала, осыпал ее постель свежими цветами, еще хранящими луговой аромат. Я покупал у лоточников и дарил девочке леденцы и игрушки — самые простые, которые, однако, в детстве кажутся дороже самых дорогих сокровищ.

Да, так все и было... Шут и сирота. В их судьбах, согласитесь, есть что-то общее, взаимно притягивающее: это — одиночество. Наверное, именно чувство одиночества среди чадного и оголтелого придворного мира связало нас так крепко. Со стороны это может показаться наивным и смешным. Этакая сентиментальная история о шуте, в котором проснулся родительский инстинкт. Но мне ли, шуту, бояться выглядеть смешным? И все же в людях таится много злобы и зависти, а посему я старался скрывать свою привязанность к девочке.

Шло время. Мне стукнуло тридцать восемь, когда Каролина вступила в возраст самой очаровательной молодости — ей исполнилось семнадцать. На глазах у всех угловатый подросток превратился в красивую, высокую и стройную девушку. Естественное превращение, которое, однако, повергло меня в ужас.

В моих отношениях с Каролиной что-то сломалось. Уже не было той девочки, которая своим веселым щебетанием разглаживала морщины на моем лице, и не было цветов, которые я раскладывал на туалетном столике возле ее постели.

Почему? Да потому что в одно прекрасное утро я возненавидел самого себя. Никогда раньше мой горб не становился помехой в моих отношениях с Каролиной. Для нее он не существовал. Да и сам я привык не обращать внимания на свое физическое уродство, потому как не собирался превращать собственную жизнь в невыносимую пытку.

Но тогда... все изменилось. Набалдашником трости я разбил зеркало в своей комнате, не боясь дурной приметой накликать беду. И беда пришла… Или счастье?.. Я полюбил... Я полюбил, как слепой любит свет, а глухой — музыку, как безногий любит быстрый бег, а бескрылый — полет. Я полюбил Каролину. И все мучения, и все безумия этой страсти легли на меня невыносимым грузом.

— Конрад, что с тобой? У тебя печальные глаза. И ты не пришел вчера, как обычно, пожелать мне доброй ночи. Что-то случилось?..

Да, случилось. Но эта была моя тайна, так и оставшаяся для Каролины неразгаданной. Вскоре и в ее жизни произошли большие перемены.