Калиф на час

Глава пятая. Война

Все началось пять лет тому назад, и это начало вызывало у многих восторг и надежду. Никто не мог и предположить, чем обернутся идеи свободы, провозглашенные столь открыто, громко и проникновенно.

Революция во Франции пришла, как очистительный ливень, как возмездие за века беспросветного рабства. «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах!» — провозгласила Декларация прав человека и гражданина. И — о боже! — с каким воодушевлением прислушивались мы к раскатам революционной канонады, которая казалась нам прекрасней самой прекрасной музыки на свете.

Еще многое было непонятным. Клопшток писал стихи в честь падения Бастилии, Бетховен посвящал симфонию Бонапарту. Тогда Наполеон — первый консул Республики, гроза и жупел царствующих домов — еще не выступил с печально известной фразой: «У политики нет сердца, а есть только голова». И даже распоряжаясь в Европе как в своей вотчине, для многих он оставался носителем идей свободы и гражданского равенства — идей, разрушающих деспотию.

Да, поначалу все выглядело именно так. Признаться, и я попал под обаяние его личности. Он казался мне мессией, избавителем рода человеческого. Но — увы! — чем больше втягивалась Европа в пучину войн, чем больше проливалось крови, тем быстрее наступало протрезвление в горячих умах.

Многие видели, как идеи свободы на их глазах превращаются в нечто противоположное. А их кумир, их бог сеет лишь смерть и разрушение. И люди менялись. Перерождение давалось очень нелегко. Кто-то еще пытался искать оправдания падшему кумиру там, где их не было, а кто-то прятал голову в песок.

В мае 1804 года Наполеон принял титул императора. С идеями республики было покончено раз и навсегда. Теперь все сомнения отпали.

В 1806 году Наполеон образовал Рейнский союз из оккупированных на правом берегу Рейна немецких княжеств. Герцог Людвиг Вильгельм Эйсен-Вазбургский, будучи союзником Пруссии, отверг предложение примкнуть к Рейнской конфедерации и тем самым оказался втянут в сложное политическое противостояние. Дело шло к скорой и неизбежной войне.

Уже после краха, когда все стало очевидным и необратимым, я задавался вопросом — почему так произошло? События по своей стремительности напоминали обвал, лавину. Еще задолго до кризиса слышался ее могучий рев и угадывалось направление удара, но ни у кого не достало ума предотвратить трагедию. Почему? Ведь было время!

Ни регулярной армии, ни ополчению, ни гарнизонам крепостей не был отдан тот единственно верный приказ, за которым бы стояли воля, мужество, стратегический расчет. Вместо этого — пустые призывы и бестолковщина.

Было странно сознавать, что у военных нет единого плана действий, что никто не отдает себе отчет в серьезности нависшей над страной угрозы, что патриотический подъем, охвативший Прусский и Вазбургский дворы, замешан на квасном патриотизме и напоминает беснование слепых и глухих. Это был праздник всеобщего ликования в предвкушении легкой победы, грядущая война многим казалась увеселительной прогулкой. При этом разгул казнокрадства, особенно в интендантском ведомстве, не сократился ни на йоту, а напротив, увеличился в разы!

И канцлер, и маршал фон Бергман наперебой заверяли герцога в том, что у Наполеона нет шансов, что он, безумец, добровольно кладет голову под топор прусского оружия. До сих пор ему везло на полях сражений лишь потому, что гениальные прусские генералы не принимали его всерьез.

Такие аргументы могли усыпить лишь Людвига Вильгельма. Но оказалось, шоры были на глазах у всех!

Национально-патриотический подъем населения подпитывался нелепыми слухами и пропагандистским бредом. Невежественных крестьян запугивали тем, что Наполеон — людоед, питающийся человеческим мясом, и особенно ему по нраву грудные дети. Пасторы в церквах Вазбурга и провинции уверяли прихожан в поддержке Господа Бога и молились за успех прусского оружия. Всеобщий психоз нарастал! В один голос все кому не лень трубили о победе, о необходимости проучить узурпатора, но никто ничего не делал. Именно поэтому начало войны произвело эффект ледяного душа.

Восьмого октября 1806 года Наполеон отдал приказ о вторжении в Саксонию, союзницу Пруссии, и его армия тремя колоннами перешла границу. На следующий день при Шлице в первом же столкновении был разбит прусский отряд, а десятого октября под Заальфельдом маршал Ланн нанес поражение принцу Людвигу. Прусские солдаты бежали, а сам принц был заколот штыком. Берлинский двор и верные ему княжеские дворы (в том числе и Вазбургский) пребывали в состоянии шока.

Четырнадцатого октября под Йеной Наполеон атаковал князя Гогенлоэ и обратил в бегство часть его армии. Одновременно маршал Даву разгромил герцога Брауншвейгского близ Ауэрштедта. Так в двух сражениях решился исход всей кампании. Дорога на Берлин была открыта. Наступил конец.

Паника, самая постыдная, словно пожар, охватила Вазбургский двор, перекинулась на офицерский корпус, на горожан и селян.

Люди спешно покидали свои дома. Город полнился страшными слухами, подливающими масла в огонь. Рассказывали, что в таком-то городе, оказавшем некоторое сопротивление французам, Наполеон приказал расстрелять больше двухсот пленных. Что такая-то крепость, не выбросившая вовремя белый флаг, была взорвана вместе с гарнизоном и стерта с лица земли. Что в одной из деревень захватчики вырезали все взрослое население. Жутких, леденящих кровь историй ходило множество, и уже никто не заикался о намерении дать решительный бой неприятелю. Поражения под Йеной и Ауэрштедтом напрочь отбили у наших горе-вояк охоту мериться силами с Наполеоном. Началась агония Вазбургского двора.