Калиф на час

Глава шестая. Карлик — шут — король

Я не знаю ни своего отца, ни матери. В воспоминаниях вижу, как я, свернувшись калачиком, дрожу под лавкой в доме мясника. Помню его жилистые, со вздутыми венами, волосатые руки и угрюмый взгляд. Помню — каждой косточкой своей — ременную плеть, которой он охаживал меня, когда был пьян и зол. Помню страх, мучительный и бесконечный...

Потом был булочник — квадратный, обсыпанный мукой. Я работал в пекарне по четырнадцать часов, варясь в пекле и обжигая легкие расплавленным воздухом. И я был счастлив, что не саднит мой горб и не гуляет по нему жалящая плеть. К вечеру я валился с ног и засыпал на земле возле остывающей печи, как убитый. Вставая же с первыми проблесками света, я тут же впрягался в работу, которую ненавидел до рвоты.

Не знаю, что было бы со мной, если бы не случай, не везение. Мне исполнилось шестнадцать, когда я стал помощником садовника в имении одного маркграфа. Помню, как, затаив дыхание, я в первый раз подошел к высоким позолоченным дверям дворца, которые были украшены ажурной резьбой. Из узкой щели между створками на меня повеяло другой жизнью. Как хотелось взглянуть на нее хоть глазком, хоть глотком испить ее! «Вот оно, счастье, совсем близко», — думал я, не ведая, что через месяц прокляну себя за эти слова.

Мое уродство сослужило мне хорошую службу — меня не могли не заметить, а заметив, пришли в неописуемый восторг. «Посмотри, Георг, как же он безобразен!» — восхищалась маркграфиня, тыча в меня кругляшками лорнета.

Опыт горьких лет научил меня угадывать желания тех, от кого зависела моя судьба. Я не упорствовал, когда на мою голову водрузили шутовской колпак. В конце концов вся моя работа сводилась к тому, чтобы говорить правду в лицо господам, у которых она почему-то всегда вызывала гомерический хохот. За словом я в карман не лез, у меня все получалось, и если у дураков существует понятие карьерной или служебной лестницы, то я взобрался на самый ее верх.

Через год из дворца маркграфа (в качестве дорого подарка!) меня перевели в резиденцию герцога Эйсен-Вазбургского. К тому времени я уже четко определил разницу между старым миром, оставленным у порога позолоченной двери, и новым, в который меня занесло. Там был ад правды, а здесь — ад лжи! И то, и другое мучило меня нещадно.

Я был одинок. Всегда одинок. Единственный друг — мой горб, самый преданный друг на свете — никого не подпускал близко. Ему нужен был я один, я весь целиком.

Вот он сидит на мне, разлатый и бугристый, вгрызаясь в ребра корневищем, сидит и давит в затылок. Было время, когда я гнулся к земле под его тяжестью, и мне хотелось выть по-волчьи. Жизнь казалась пыткой. Меня окружали люди в напудренных париках, с золотыми перстнями на жирных пальцах, с глазами — лживыми и скользкими. Если верна мысль, что в уродливом теле таится не менее уродливая душа, то прямые ширококостные спины этих людей в бархатных камзолах должны были быть страшнее и омерзительней самого страшного и омерзительного горба. Но какое-то злое зеркало изменило облик мира, перевернув в нем все с ног на голову.

Да, я ненавидел всех, я презирал себя! Я погибал медленно и мучительно. И вдруг все переменилось.

***

Десять лет назад в руки мне случайно попал документ из папки канцлера фон Вольфа. За год до этого в герцогстве была проведена опись населения, призванная упорядочить сбор податей.

В документе среди прочего находились списки людей, всего несколько сот подданных его высочества, с «ярко выраженными телесными изъянами». Этой формулировкой чиновник обозначил больных от рождения или обретших недуги и увечья после появления на свет — слепых, глухих, хромых, безногих, безруких, горбатых, кривых, косых, маленьких, обгорелых, парализованных, от которых отвернулись не только люди, но и Бог.

Этот документ меня поразил. Я почувствовал, как сжалось мое сердце, и мне захотелось увидеть и узнать этих людей поближе.

Казалось, прошло совсем немного времени с тех пор, как я открыл перед собой золоченую дверь. Моя память еще хранила воспоминания о лавке мясника и его ременной плети. Но когда я спустился по дворцовым мраморным лестницам и вышел за ворота ограды, когда вновь ступил на грешную землю, я содрогнулся.

Вот они — обитатели подвалов и чердаков, ночлежек и притонов, внушающие ужас одним своим видом, липкие от грязи и пота. Они — это гниющие от сифилиса проститутки, колченогие калеки, беспробудные пьяницы, омерзительные уроды и уродицы с горбами спереди и сзади, маленькие и тщедушные, как дети, и злые, как старики. Они — это грязь, хлюпающая под ногами, зловонные испражнения, отрыжка, перехватывающая дыхание, отбросы, шлак, отработанный материал, ошибки природы, выжимки, отсевки... И все же это — люди.

Маленький Якоб до четырнадцати лет работал в цирке Иосифа Штейна канатоходцем и акробатом, покуда не сорвался с трапеции и не набил себе горб. Хозяин вышвырнул его на улицу без гроша в кармане, потому что мальчик не мог больше приносить ему доход.

Жизнь Якоба пошла под откос. От случая к случаю он зарабатывал на хлеб поденной работой, но предложений было мало — кому нужен убогий калека! Чтоб выжить, Якоб пристрастился к воровству. Его ловили, били фухтелями, сажали в тюрьму, он выходил на свободу и снова брался за старое. Он напоминал мотылька, угодившего в паутину, который бьется из последних сил.

Я знал многих таких, как Якоб. И мне не давал покоя вопрос: почему так устроена жизнь, почему такая несправедливость? Ведь и после смерти этих несчастных не ждет рай небесный — слишком тяжелы их земные прегрешения. И все-таки — слава им! — они, как и мотыльки, не хотят сдаваться! Они живут вопреки всему!