Калика и Лика

16

Окончательно погрузившись в умиротворяющую атмосферу бескрайних полей, пышных лугов и прохладных, убаюкивающе шумевших листвой лесов, я была искренне удивлена, когда найденный в Полымянах Нажир встретил нас отнюдь не ласково. Мужчина, дочери которого, по словам Могуты, нужна была помощь, и на порог-то пустил Юраса со скрипом. А затем, выслушав обеспокоенного калику с непередаваемым скепсисом на широком обрюзгшем лице, он приказал жене «и корки сухой не подавать постылым побирушкам», вмиг разрушив только-только сложившееся представление о древнерусском гостеприимстве.

- Постучимся в другой дом, Лика, - ободряюще улыбнулся мне Юрас, когда работники этого Нажира, человека на вид весьма зажиточного, споро выставили нас за ворота. – Не кручинься, кто-нибудь да примет на постой.

- Да, конечно, давай попробуем, - постаралась улыбнуться в ответ, хотя внутри я просто кипела от возмущения. – Но разве мы сможем помочь его дочери, если будем не в доме?

- Нет, - весомо обронил Юрас. – Как молвил тебе я ранее, мы, посланники Велеса, помощь свою несём во все концы, но не навязываем. Окромя того, нечисть редко по одной лишь тропке хаживает, и, может статься, я нужен люду простому в ином доме.

Кажется, его эта ситуация тоже задела. Оно и понятно: калики работают за еду и кров, а тут и этого пожалели. Я видела, что Юрас искренне хотел помочь, но ему не по силам было сражаться как с кикиморами и жердяями, так и с людьми. Хоть кто-то должен был оставаться на его стороне.

- Ты прав, - сказала, осторожно дотронувшись до напряженной руки Юраса, которой он удерживал на плече палку с узлами. – Поможем, кому сможем. А за дочерью Нажира присмотрим издалека.

Он резко выдохнул и дернул уголком рта, но через мгновение всё же немного расслабился и успокоился. Затем тряхнул головой, расправил плечи и, остановившись, достал гусли. Хм, а неплохая идея. Музыка, которую способны сотворить эти пальцы, смягчит даже самое черствое сердце.

Немного странно смотреть на деревенский быт, особенно такой старинный, после привычной городской суеты. Всё здесь шло своим чередом, размеренно и обыденно, и небольшой всплеск активности постепенно затихал в домах, укрываясь вечерней прохладой. Скотина проходила по улицам, находила знакомые ворота и проходила во дворы, где утомленные люди завершали привычные дела, например, доили коров, чтобы потом зайти в дом и отдохнуть.

В Полымянах мы оказались поздно, вдобавок потратили время на общение с Нажиром, и теперь сумерки нетерпеливо смыкались вокруг нас, вынуждая поторопиться. К счастью, через четверть часа и здесь отыскались гостеприимные люди. Пусть и не так радушно, как Велимир и Бажена, но нас всё же приютили, обогрели и накормили.

Пусть внешне Лагода и казалась хрупкой старушкой, которую любой ветерок с ног сбить может, духом она была крепче всех, кого я когда-либо встречала. Вдовая уже как два десятка лет и потерявшая почти всех родных во время страшного мора некоторое время назад, этой весной она похоронила последнего из шестерых сыновей и осталась жить вдвоем с невесткой, Маланьей.

Они не нищенствовали, но жили скромно, а потому мне было неловко есть то немногое, чем эти женщины могли нас накормить. И говорила я так не от недовольства их едой или отношением ко мне, нет. Просто было видно, что сейчас им очень тяжело, так что какое уж тут радушие. А гости в такое время тем более не к месту. И если Ладога крепилась, то Маланье было куда хуже.

- Отчего так кручинишься, Маланьюшка? – осторожно завел разговор Юрас после того, как с ужином и знакомством было покончено. – Беда какая-то с вами приключилась али подсобить чем нужно?

Но девушка только качала головой и продолжала смотреть в окно, грустно вздыхая. Между прочим, за весь вечер она и слова не сказала. Странно. Я присмотрелась к ней повнимательнее.

Что ж, во-первых, Маланья была очень красива. Изящную пухленькую фигуру, которую выгодно подчеркнул бы даже самый скромный сарафан, дополняло милое личико, обрамленное блестящими золотистыми волосами. Но сразу же после этого в глаза бросалось «во-вторых», а именно то, что в глазах её застыло выражение отчаяния и тоски, а лицо окаменело в невыразительной бесстрастной маске.

Как я уже отметила, Маланья почти не ела и не говорила. Только стонала и вздыхала, не сводя взгляда с темнеющего неба за окном. Даже звучное пение Юраса, которым он пытался развлечь ее и Лагоду, не зародило в ней и искры интереса. Только вот безучастный вид, на мой взгляд, плохо вязался с праздничной рубашкой и красивой сложной косой, в которую молодая вдова заплела свои прекрасные волосы.

- Ложись, Маланья, отдохни, - махнула в сторону печки Лагода. – Умаялась уже, поди.

Я с сочувствием смотрела вслед уходящей девушке. Наверное, она всё еще тосковала по мужу, бедняжка. Ужасно, что судьба так скоро их разлучила.

Но потом, когда Маланья скрылась из виду, Юрас подвинулся ближе к Лагоде и тихо спросил:

- Давно ли Маланья так вздыхает, за оконце глядючи?

- Ужо дней пять наберется, - печально признала та. – Руслав мой, когда в земле сырой оказался, так же было, токмо крепилась она тогда. А тут вот взяла да и занедужила, не ведаю, от чего.

Нахмурившись, я обдумывала ее слова. Звучало подозрительно знакомо, совсем как рассказ Юраса о том, что, со слов Могуты, творилось сейчас с дочерью Нажира.

Два случая в одной деревне – совпадение ли?