Камень. Биографический роман.

Владимир Шабля. КАМЕНЬ. Биографический роман. 1941 год, август. Томаковка. Арест.

Владимир Шабля. КАМЕНЬ. Биографический роман.

1941 год, август. Томаковка. Арест.

Поздним августовским вечером в доме Шаблей царило тревожно-суетливое настроение: родители готовили Петра в дорогу.

– Направление на работу не забыл? – в который раз деловито переспросил отец. – Паспорт? Деньги? Приписное свидетельство? Сейчас война – в любой момент могут мобилизовать. Нужно иметь при себе все документы.

Пётр снова проверил свои бумаги: всё на месте. Тем временем мать принесла из кладовки свёрток:

– Возьми ещё сала: мало ли что – пригодится, – женщина взглянула на сына со смешанным чувством любви, жалости и какой-то обречённости.

Она протянула вперёд завёрнутые в пергаментную бумагу продукты, но не выдержала и расплакалась. Затем, поняв неуместность своих слёз, сконфузилась и начала через силу улыбаться, спешно вытирая лицо тыльной стороной ладони. Пётр подошёл к матери, нежно привлёк её к себе и поцеловал, помогая обтирать щёки.

– Всё нормально, мамочка, всё хорошо, – ласково увещевал он. – Я еду на работу, буду учительствовать. Это совсем недалеко, и я буду приезжать.

Местом назначения был не такой уж далёкий Каменско-Днепровский район Запорожской области. И случись поездка в мирное, спокойное время, – ничего, кроме радости, она бы не принесла. Но шла война; и она подбиралась уже совсем близко. Поэтому будущее становилось неопределённым. Именно эта неопределённость привносила щемящее беспокойство в мысли и чувства всех членов семьи.

Лаская и гладя мать, Пётр и сам проникся жалостью к ней, к отцу, к их общей, почему-то такой непутёвой судьбе. Слёзы матери разбередили душу; ком подступил к горлу. Чтобы не заплакать, он легонько отстранился от матери, улыбнулся.

– Пойду покурю, – сдерживая эмоции, поспешно сказал парень, взял пачку папирос и вышел на улицу.

Несколько шагов в темноту – и молодой человек остановился, прислушиваясь. Зияющая, обволакивающая тишина ночи опустилась ему на плечи, окутала тело, проникла в саму душу. Боясь нарушить это величественное безмолвие, он осторожно присел на крыльце, полной грудью вобрал свежий, отдохнувший от дневного зноя, воздух, поднял глаза к небу. Яркие звёзды торжественно сияли в вышине. Среди тысяч далёких миров особо выделялась своей красотой и таинственностью Большая Медведица. Мысль живо скользнула в ту неведомую, загадочную, бесконечную даль и потерялась в ней.

– Вечность… – еле слышно пробормотал Пётр. – Вселенная всегда была и всегда будет, независимо от нашего существования.

Внезапно где-то в соседнем дворе залаяла собака; в ответ ей на другом конце улицы раскатисто и жалобно завыла другая, потом третья. Бодрый ветерок прошуршал по кронам деревьев. Отозвавшись на его рвение, спелое, наливное яблоко сорвалось с ветки, глухо ударилось о землю, чуть прокатилось по ней и застыло у ног Петра. Совсем рядом в траве заиграли свою однообразную скрипичную партию кузнечики, а в сажу, похрюкивая, зашевелился поросёнок. Как будто по сигналу невидимого дирижёра, оркестр живых существ дружно принялся исполнять привычную, сумбурную и так резко контрастирующую с вечностью какофонию бытия.

«Зачем всё это? Собаки, деревья, кузнечики, свиньи, люди? В чём смысл этой суеты, если есть величественная вечность? – Пётр в который раз задавал себе этот вопрос и не находил ответа. – Так надо, так необходимо создателю вечности. Эта суета – неотъемлемая составляющая часть вечности», – заключил он.

Упавшее румяное яблоко заискивающе лежало у самого носка ботинка. Молодой человек поднял его, наскоро обтёр ладонью и яростно вгрызся в ароматную, кисло-сладкую мякоть. Вкусив земного плода, он вновь окунулся в суету бытия, обратился к своим сегодняшним переживаниям, своим чаяниям и планам, которые вдруг в одночасье стали один за другим рушиться под ударами судьбы.

«Ну, что же, следующий пункт – Первомайская средняя школа Каменско-Днепровского района. Буду работать там учителем. В сегодняшней ситуации – это очень даже неплохой вариант. А дальше – что Бог даст», – подумал Пётр.

Затем закурил, прокручивая в голове план действий на завтра. Клубы табачного дыма, похожие на серых, лениво-призрачных летучих мышей, то появлялись, то растворялись перед глазами, резонируя с такими же серыми и нечёткими мыслями о будущем.

Докурив папиросу, парень решительно встал, зашёл в дом и упаковал в чемодан свёрток, подготовленный матерью. Затем рассовал по карманам документы и деньги.

– Пора ложиться, – сказал он, обращаясь к сидящим за столом растерянным родителям, – завтра рано вставать.

Он подошёл к матери и отцу, обнял и поцеловал обоих, потом снял с себя рубашку и брюки.

– Ложитесь, а я ещё сбегаю на улицу, – подбадривающее проговорил Пётр и вышел.

Уверенными шагами он ступал по почти невидимой, но такой до последнего камешка известной тропинке к туалету. Тревожные мысли ни на мгновение не покидали его, бередили душу приторно-щемящим привкусом неизвестности.

Пётр привычным движением отворил дверцу покосившейся старенькой деревянной уборной. В то же мгновение на обе его руки разом навалились два невесть откуда взявшихся мужика в форме. Одновременно третий выскочил из уборной и приставил пистолет к Петровой груди.