Каменный Дом

Глава 8. Новые Хоязева

*

Конец 1917 – Весна 1918 года. Город Кремлёвс.Каменный Дом.

Каменный Дом, некогда сияющий чистотой и порядком, наполнился чужими голосами, запахами дешевого табака и типографской краски. Бывшая парадная гостиная, где когда-то звучали Шопен и велись степенные беседы, теперь превратилась в штаб местного Революционного комитета. Высокие потолки, расписанные Еленой, скрывали шум споров, стук пишущих машинок и лязг солдатских сапог.

Михаилу и Елене оставили две комнаты на первом этаже – бывшую кладовую и маленькую гостевую спальню. Их мебель, часть картин и книг были свалены там же, загромождая и без того тесное пространство. Они жили как чужие в собственном доме, постоянно ощущая на себе взгляды новых жильцов – комиссаров, секретарей, рабочих, солдат, которые теперь свободно перемещались по всем этажам, словно хозяева. Что, по сути, так и было.

Михаил первое время пытался протестовать, требовал объяснений, пытался апеллировать к закону. Но в ответ получал лишь усмешки или угрозы. Закон теперь был другой. Его заводы были национализированы, на них хозяйничали рабочие комитеты, полностью парализовавшие производство. Михаилу запретили появляться на территории бывших предприятий. Он сидел в своей маленькой комнате, чувствуя себя пойманной в ловушку птицей. Его гордость, его убеждения – всё было растоптано.

Елена держалась мужественнее, но её бледность и постоянно дрожащие руки выдавали внутреннюю боль. Она пыталась сохранить хоть видимость порядка в их крохотном мирке, убирала, готовила скудную еду из того, что удавалось раздобыть. Она видела, как страдает Михаил, и это причиняло ей ещё большую боль. Изоляция от внешнего мира и отсутствие вестей от Анастасии и Петра только усугубляли её страдания.

Дмитрий редко заглядывал к ним. Если и появлялся, то лишь для того, чтобы отдать какое-нибудь распоряжение или уточнить, что они не пытаются "скрыть ценности". Он был холоден, отчужден, словно не видел в них родителей, а лишь представителей "бывшего класса". Его глаза, когда он смотрел на них, были стеклянными, лишенными какого-либо тепла или сострадания.

Однажды вечером, когда Михаил сидел в полумраке, Дмитрий вошел в их комнату, не постучав.
— Отец, – произнес он, оглядывая скудные пожитки. – Вам выдано предписание явиться в местный ЧК завтра утром.
Михаил поднял голову.
— Что еще?
— По делу о контрреволюционной деятельности. Каких-то саботажников с вашего завода поймали. Говорят, они у вас раньше собирались.
— Ложь! – Михаил вскочил. – Я никогда не имел дела с политикой! Я инженер!
— Мне всё равно, отец, – Дмитрий пожал плечами. – Я лишь передаю приказ. Придите вовремя. И не пытайтесь сбежать.

Он вышел, оставив за собой ледяную пустоту. Елена бросилась к Михаилу.
— Миша, что это значит? Они… они арестуют тебя?
— Не знаю, Лена, – голос Михаила был тих. Он чувствовал, как страх проникает в каждую клеточку его тела. – Но одно я знаю точно: он не поможет.

На утро Михаил ушел. Елена ждала его весь день, не находя себе места. Она представляла самое страшное. Лишь поздно вечером он вернулся – бледный, изможденный, но живой. Его глаза были красными, а походка – неуверенной. Он рассказывал, как его допрашивали, унижали, обвиняли в пособничестве "врагам народа". Его отпустили, но предупредили, что он под постоянным надзором. Каменный Дом, ставший для него тюрьмой, теперь был еще и домом его надзирателей.

*

Пётр. После того, как он стал свидетелем насильственного захвата их дома, что-то сломалось в его душе. Он замкнулся в себе еще больше, перестал спускаться в гостиную. Его старая мастерская на чердаке была теперь занята под склад пропагандистских материалов, и он проводил дни в своей крохотной комнате, рисуя на обрывках бумаги. Его искусство, прежде такое яркое и сказочное, стало мрачным, наполненным искаженными фигурами, хаотичными линиями и кровавыми пятнами. Он прятал свои рисунки, боясь, что их найдут "новые хозяева".

Однажды, проходя мимо бывшей столовой, Пётр услышал голоса. Дверь была приоткрыта. Там сидел Дмитрий, окруженный другими молодыми коммунистами. Они смеялись, пили какой-то самодельный напиток и обсуждали планы на будущее.
— Скоро, товарищи, – говорил Дмитрий, его голос был полон энтузиазма. – Скоро вся страна будет такой. Чистой. Без этих паразитов. И Каменный Дом… он станет домом для всех. Может, детский дом здесь сделаем. Или общежитие.
Пётр почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он увидел на стене, где раньше висел их семейный портрет, огромный плакат с рабочим и крестьянином. Его Каменный Дом, дом его детства, его мечты, был осквернен.

*

Анастасия и Николай жили своей жизнью, отделенной от Каменного Дома, но не от вихря революции. Их любовь помогала им справляться с голодом и неуверенностью. Николай был полностью поглощен работой в заводском комитете, он верил, что сможет повлиять на ход событий, сделать новый мир более справедливым. Анастасия продолжала работать в больнице, где поток раненых с Гражданской войны (которая теперь уже шла полным ходом) не иссякал. Она видела ужас и жестокость с обеих сторон, и её юношеский идеализм постепенно выветривался, уступая место прагматизму и желанию просто выжить.

Она знала, что её родители страдают. Мысли о них не покидали её. Она несколько раз пыталась подойти к Каменному Дому, но каждый раз её останавливали патрули или же она видела Дмитрия, входящего или выходящего из него, и отступала. Она боялась, что её появление лишь усугубит положение родителей.

Однажды, встретив одну из бывших служанок семьи, Анастасии удалось передать небольшую записку для Елены. В ней было лишь несколько слов: «Мама, я жива. У меня все хорошо. Я тебя люблю. Настя.»

Елена получила записку. Она спрятала её под подушку, как величайшую ценность. Эти несколько слов были для неё лучом света в кромешной тьме, подтверждением того, что связь между ними, пусть и тонкая, еще не порвалась окончательно. Они были в Каменном Доме, но их дух, их история, их корни – они оставались неприкосновенными, несмотря на новых хозяев и разрушающий вихрь революции. Но сколько ещё они смогут продержаться?

*