Камила и Эльфийское пламя Оберона

Пролог

Боль пришла не сразу.

Сначала была темнота — тёплая, густая, как кисель. Мюриэль плавала в ней, не зная ни рук, ни ног, ни себя. Потом темнота сжалась, вытолкнула её наружу, и мир ударил по лёгким холодным воздухом. Она закричала — потому что так положено, потому что все младенцы кричат, потому что первый вдох всегда болит.

— Девочка, — сказал кто-то усталым голосом. — Здоровая.

Потом были руки. Много рук. Они брали её, взвешивали, заворачивали в тёплое, перекладывали с места на место. Мюриэль не сопротивлялась — она не умела. Она лежала и хлопала глазами, которые ещё ничего не понимали, видели только размытые пятна: белое, розовое, золотистое. Пятно с тёмными волосами склонилось над ней.

— Мюриэль, — сказало пятно. — Ты — Мюриэль.

Девочка не знала, что это значит. Она не знала ничего. Она чувствовала запах молока и лекарств, слышала чужой голос и где-то далеко — вой ветра. Ей было тепло и спокойно. Она закрыла глаза.

А потом началось заклинание.

Мать что-то говорила отцу — быстро, шёпотом, срывающимся голосом. Мюриэль не понимала слов, только интонации: страх, решимость, страх снова. И ещё — ладонь на лбу. Горячую, почти обжигающую.

Кости вытянулись, кожа натянулась, лёгкие расширились. Мюриэль закричала — не по-младенчески, а по-настоящему, громко, на всю палату. Но через секунду крик оборвался, потому что вместе с телом вырос и разум. Он наполнился чужими картинками, чужими голосами, чужими знаниями, и всё это перемешалось с её собственными ощущениями в один вязкий, липкий ком.

Она села на кровати, закутанная в простыню, и уставилась на родителей.

— Мама? — спросила она. Голос был звонким, незнакомым. — Папа?

И заплакала. Не потому, что было больно — боль уже прошла. А потому, что она вдруг поняла, что потеряла что-то важное. Что-то, чего у неё даже не было. Детство. Игры, в которых не нужно думать. Слёзы без причины. Смех без повода. Она никогда не ползала по полу, не училась ходить, не ловила ртом снежинки. Её первым словом было не «мама», а «мама?» — с вопросом, с удивлением, с горем.

Отец обнял её. Она уткнулась ему в плечо и долго не могла остановиться.

Дома было тепло. Планета Кольто встретила их привычной тишиной — в квартире пахло деревом и чем-то сладким, будто кто-то недавно пёк пирог. Мюриэль никогда здесь не была, но комната, которую мать открыла перед ней, была уже готова — белые стены, пустой стол, кровать с синим покрывалом. Комната выросла сама, как только в семье появился новый ребёнок. Так было заведено на Планете Кольто: магия чувствовала каждого жителя и давала ему место.

— Выбирай, что хочешь, — сказала мать, открывая дверь. — Мебель появится, как только ты поймёшь, что тебе нужно.

Мюриэль зашла внутрь и огляделась. Ей хотелось многого, но слова не слушались. В голове по-прежнему было шумно — чужие воспоминания перемешивались с её собственными, новыми, ещё не окрепшими. Она знала, что когда-то — недавно — она была крошечной. Она помнила, как её заворачивали в пелёнки. Но сейчас её пальцы были длинными, а ноги доставали до пола, если сесть на кровать.

— Я ничего не хочу, — сказала она. — Я устала.

Мать кивнула и вышла.

А потом она увидела компьютер. Она села перед монитором, положила пальцы на клавиши и почувствовала, как внутри — там, где только что была пустота — разливается спокойствие.

Пальцы бегали по клавишам, открывали окна, закрывали их, искали что-то, чего она сама не понимала. Она не знала, что делает, но тело знало — чужие воспоминания подсказывали, как нажимать, куда смотреть, что искать. Она смотрела на экран и не видела ничего, кроме отражения своего лица — бледного, с карими глазами, с волосами, падающими на плечи. Это лицо было чужим. Она не помнила, чтобы у неё были такие глаза. Она не помнила, чтобы у неё вообще было лицо.

— Мюриэль, помоги выбрать интерьер, — сказала мать из коридора.

— Давай потом, — ответила девочка, не отрываясь от экрана.

— Нет, сейчас.

Мать стояла в дверях, сложив руки на груди. Её лицо было усталым и твёрдым. Мюриэль почувствовала, как внутри поднимается злость — тёплая, колючая, незнакомая. Она не умела злиться раньше, потому что раньше она была младенцем. А теперь — умела. И это было странно и страшно.

— Ты мне не командир, — сказала она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела.

Мать побелела. Отец, который стоял в коридоре с чашкой кофе, поставил её на пол и шагнул между ними.

— Девочки, не ссорьтесь, — сказал он мягко. — Мюриэль, помоги маме, а потом у тебя будет свой компьютер. Я обещаю.

Девочка посмотрела на отца, потом на мать. Ей не хотелось помогать. Ей хотелось сидеть перед монитором и смотреть в экран, где ничего не было, кроме её чужого лица. Но она встала и пошла за матерью, чувствуя, как внутри злость сменяется обидой — глухой, тяжёлой, похожей на тот холод, что она слышала за окном.

Мать колдовала красиво. Мюриэль смотрела, как из её ладоней текут голубые нити, как они сплетаются в узоры, как из воздуха рождаются вещи — кровать, стол, шкаф, кресло. Нити пели — тонко, высоко, как комары летом. Мюриэль заворожённо следила за ними и забыла, зачем она здесь.

— Извини, мама, — сказала она, когда последняя нить растаяла. — Я хочу стать такой, как ты. Научи меня.

Мать посмотрела на неё, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, но оно быстро исчезло.

— Тебе ещё рано, — сказала она. — Для начала выучи теорию.

Мюриэль кивнула и вышла из комнаты.

Вечером отец позвал её ужинать. Она не хотела есть — сидела перед компьютером, который так и не стал её собственным, и смотрела на текст, который не понимала. Его не было в чужих воспоминаниях. Это было что-то новое, незнакомое, и от этого хотелось плакать.

— Пап, помоги, — попросила она. — Как тут написать?

Отец подошёл, посмотрел на экран и замер.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Пойдём ужинать. Решим завтра с мамой.