Канарейка

Глава 8 - Помадка "Варшава"

- Ну что же это такое! - кашляя от пыли, Лили возилась с оконными ставнями, - Что же ты сидишь - духота, темнота!
- А мне довольно. - мама равнодушно пожала плечами.
Лили оглянулась на неё, тихо сердясь. И вздохнула безнадёжно.
Мама лежала на железной кровати у стены, под лоскутным одеялом, подобрав ноги и с увлечением разбирая сумочку.
- Ой, ну подумать только... Чего только сейчас делают!
Лили закусила губу. И продолжила борьбу с окном. Ставни были старые, на них остались следы серой паутины, клеёнчатые зелёные занавески липли к ним, глухо хлопая, крючок совсем иссох, и не слушался, царапая пальцы. Наконец она с усилием распахнула окно наружу - паутинки взметнулись липковатыми сахарными нитями.
В дом таки хлынул воздух. Он был холодный, горький, ещё утренний воздух, ничуть, надо сказать, не воскресный воздух, грубый... Похолодало.
В окно виднелся кусочек бело-серого неба и соседний дом. Низенький деревянный домик, пониже забора - добротного забора, чёрного, из крепких прутьев. За ним значительно возвышался колодец с серой крышей, широкий и нескладный, как печка. Личная колонка... В самом центре, скажите только - увитая цепью. Лили усмехнулась и высунулась на улицу, глубоко вдыхая.
- Похолодало - сказала она.
- Честное слово, Лили! - сказала мама из комнаты, - Какая славная сумочка. Такие стёклышки! Это ты это только такое чудо достала, а?
Лили... улыбнулась
Этой сумочке было уже много лет. Старенький ридикюль цвета мешковины. У него расшаталась ручка и давно провисло дно, а с одного боку внутри не хватало было подкладки.
Ох уж сколько раз за сегодня Лили проверяла его. Ранним утром на вокзале, когда белый туман ещё стоял в низинах. В душном поезде, где пахло чаем и курицей, и ещё немного поросёнком... Печёным поросёнком. И на перроне она тоже проверяла, и идя по дороге, долго идя по дороге, пока какой-то бородатый мужик не окликнул её и не подсадил на свою телегу. Ему было до маслобойни.
И вот. Солнце разогревало. Плохо разогревало. Дорога была неблизкая, и качало. На голове у неё как-нибудь сидела плохонькая соломенная шляпка, в бока упирались бидоны - большие, холодные, такие, из белой эмали. В телеге недавно была трава. Трава уже совсем ссохлась, и теперь торчала отовсюду, жёлтая, как чубчик, и пахла полем. И коровами. И особо пахла жизнью. Эта жизнь кололась во всех боках, и лезла в платье, и на платье, и под платье, и Лили уже знала, как долго, как долго и тщетно придётся отряхиваться от этой назойливой кучерявой жизни ради паршивого коричневого платьица.
Но солнце разогревало. Дорога была неблизкая. И качало. Прикорнув так как-нибудь на бидонах и банках, она задрёмывала. И вокруг летали всякие мошки, она сонно отмахивалась. И засыпала снова, щурясь на белое солнце и поправляя бок.
Это было хорошо. Конечно, сено теперь возили и на грузовиках. На больших чёрных грузовиках, или на тех, что покрыты парусом и брезентом, с чёрными обожжёнными колёсами, круглыми белыми фарами и трубой, что чадит и маслит, и чихает и отрыгивает такое, что что стыдно, поистине, делается. Да. Говорили - теперь станет много грузовиков. Но только не для Лили. Пока телеги существуют, как были они, и будут всегда... Это не для Лили. Пусть траурница ездит на рычащем, рыгающей и капающем из всех щелей лупоглазом мобиле. Это ей идёт. Под характер. Оно у них всё мёртвое. А у нас - всё живое.
Уже у распутья, спрыгнув с телеги, Лили потрепала по голове рыжую лошадь, погладила её. Дала ей лизнуть свою пустую ладонь. У неё не было сахара.
- Рыжие мы с тобой.. - сказала она ободряюще. Похлопала лошадь по шее. И пошла дальше сама. С сумкой. Она знала, куда идти. Она всё время жила здесь с мамой.
Пусть идти было далеко, но тому Лили и радовалась. Этому нельзя не радоваться. Когда у тебя есть «далеко». Она и шла далеко. И долго. И окончательно стоптала ноги, потому что туфли тоже были паршивые. И одно - острая травинка колола в шею и в спину. Но ей было всё равно. Она хлопала комаров, и шагала бодро, пружинисто, чуть не прыгая, не запевая. Потому что знала, куда идти. Она всегда жила здесь с мамой.
Деревни никогда не меняются. Они рассыпаны по стране, как зерно, рассыпаны щедро, и всё тоже дано им щедро. Их великое множество, и всё они те же, что и и сто лет назад, и пятьсот, и, по правде, всегда они были и есть такие, как... всегда.
Сейчас только, выглянув в окно, она увидала. Увидала, когда высунулась подышать... В небе были верёвки. Как шрамы, как будто кто-то решил перепрошить небо. И поделить, наверное, на огороды и гектары.
Вдалеке, за домом и яблонями, стоял столб, вроде виселицы. Высокий и тощий - не дать не взять негр, или чёрная хищная птица. Очень уж высокий. А головы, как у рукомойника - смотрят в разные стороны. Телеграфом, кажется, зовётся это чучело. Вот, оно и здесь... Спасу нет от этой заразы.
Лили покривилась. И вернулась в комнату, прикрывая окно. Она прикрыла его хорошенько, как и должно его прикрывать. Она всё умела делать как должно. И сегодня...нет, никогда не признавала никакого уродства.
Взяв с тумбочки сухую тряпку, она с силой провела ею по пыльному подоконнику. И ещё, и ещё - до скрипа.
Отошла.
- Крыльцо... Крыльцо бы тебе починить. - Лили обтёрла руки фартуком, - Скрипит.
Мама пожала плечами. Она рассматривала старые фотокарточки.
Да. Крыльцо стало совсем уж скрипеть. Оно рассохлось, и было всегда мокрое, сырое, тут и там на нём уже пророс и въелся в доски коричневый влажный мох. Оно и скрипело, и хлюпало, только ступишь на него.
В то утро калитка была открыта. Лили вошла в то, что могло бы походить на сад, и пробралась по выгоревшей траве до крыльца. Мама не встречала её. Проверив сумку и перетряхнув её для верности, подвесив на плечо, Лили вздохнула. И постучала. Ответа не последовало - на крыше каркали грачи. Тогда она постучала снова и снова, замирая. Ответа не было. И тогда она просто вошла.
Дверь запиралась на одну хлипкую цепочку. А теперь и вовсе была не заперта. Мама забыла, похоже. Впрочем... запирать такие дома да и вовсе нет никакого смысла.
Лили остановилась на пороге, переводя дух. Передней не было, только старенькое трюмо у дверей смутно изображало её. В этом углу пахло затхлостью, а виделась из него разом вся комната.
Железная кровать стояла у стены. Так, без всякой ширмы. К чему...
Мама лежала там, и что-то как будто вязала.
Она не сразу подняла голову. А когда подняла, то, помедлив миг, улыбнулась:
- Милая! - сказала она, - Это ты.
Лили просияла, и поспешила к ней, и поцеловала в щёку, и принялась выкладывать на тумбочку всё то многое из сумочки, что берегла до этого дня. Всё то, что мама осматривала теперь с таким увлечением, берясь за одно и другое... Сушёные яблоки, красные бусы, платки, да ещё две ложки, маленькую и большую. Книгу. Книгу - Лили, суетясь, развернула бумажный свёрток. Это была старая, самая что ни на есть пустая книжка . Сказки. Барахольные сказки. Нелепо, да, очень нелепо. Но мамины глаза заблестели, едва она увидала серенькую обложку. Она потянула к книге руки и долго не выпускала её, осматривая. Последние годы такие книги очень занимали её. И всё больше. В последнее время она могла читать целыми днями. Особенно когда...
- Как... как ты себя чувствуешь?
- Порядок. - мама пожала плечами.
- А что же ноги?
Мама задрала одеяло, и подняла одну ногу, затем другую.
- Две. - кивнула мама, - Хорошая книжка.
Лили вздохнула облегчённо.
- Значит, ходишь... - сказала она.
Да... Наверное, сегодня просто не самый лучший день. Мама устала, это со всяким бывает. Главное, что две.
- И... и вот. - спохватившись, она положила на тумбочку тоненькую стопку купюр, перевязанных верёвочкой.
Мама равнодушно пожала плечами, кивнув на деньги.
- Убери лучше в тумбочку. - сказала она, - Ворьё ходит.
Лили всплеснула руками. И убрала в тумбочку.
Мама кивнула. Повернув голову, остановила на ней взгляд. Посмотрела, задумчиво, смерила, как должно, внимательно моргая..
- Ты похудела.
- А? - Лили выпрямилась. Отряхнула платье, поглядела на туфли, и принялась... смущённо выуживать злополучную травинку из-за пазухи, - Просто… много было работы, много на днях, но теперь уже всё очень славно!
- А. Да, хорошо. Отдохни. - кивнула мама.
Лили торопливо заулыбалась. Проклятая травинка... не давалась в руки. Она кололась, и хуже всего, самой ведь не посмотреть... А колет, смерть ведь как колет.
Мама молча наблюдала за её ужимками. Она смотрела очень пристально, словно бы... Догадываясь о чём-то, что-то видя. Право слово, она что-то видела! Может, даже то, чего Лили в этот час не видела, что-то большое... Право слово, она даже напугалась!..
Мама разочарованно поджала губы.
Лили сразу замерла. И постеснялась. И опустила руку медленно. Право слово, ну как обезьяна...
А травинка осталась колоть, проклятая.
- Надо поставить чайник! - вдруг вспомнила мама.
Она вскочила. Лили дёрнулась, спеша помочь ей, уже вытянула руки.... Мама отмахнулась, задетая. Лили виновато прикусила губу.
- Я сама! - рявкнула мама. Она опасалась разогнуть спину, наверное, чтобы не зайтись кашлем. Лили умолкла, - Что? Ждёшь? Ждёшь, неужто?
- Что ты... Что ты! Перестань! Перестань, не говори так! Я тебя прошу, не говори! Я знаю, что ты выздоровеешь! Я...
Мама прокашлялась и мелкими шажками прошаркала в угол, к столу и на нём старому чёрному примусу.
Лили осталась у кровати, опустив глаза. Мама никогда не принимала помощь. Это не в её принципах. Она всегда следовала принципам. Даже теперь, под беспорядочный стук и лязг ложек, жестяной чашки, кастрюльки... Она пыталась найти чайник. Лили помнила. Он стоял с краю, с правого краю, такой большой медный чайник, не может он не попасться под руку...
Взгляд её упал на тумбочку. Там лежали перепутанные красные нитки. Видно, чем мама занималась перед её приходом. Опять... Жаль нитки. Крепко-накрепко спутанные, переплетённые так, что и не найдёшь этому убожеству ни начала, ни конца, они напоминали колтун или, может быть, сено, и должны были, вероятно, оказаться вязанием..
Из угла слышалось сухое бестолковое чирканье. Мама никак не могла зажечь спичку. Она чиркала ею слабо и неровно, и раздражалась всё больше, пока не начала бить спичкой по коробку.
- Рита! - крикнула она, слишком громко для такой комнаты, - Рита, поди сюда.
Лили вскочила и поспешила к ней. Что-то за ней тихо стукнуло по полу.
- Помоги мне. Отсырели, твари.
Дочка заботливо приняла из её рук коробок, аккуратненько, торопясь, разожгла спичку, воркуя что-то, зажгла горелку и поставила чайник.
- Вот! Вот и славненько. Давай, давай я тебя провожу.
Мама дёрнула плечами.
Лили обождала немного. Нет. Мама осталась смотреть за огнём. Она стояла и, не мигая, смотрела за ним в крошечном примусе. Она боялась.
Вздохнув, Лили вернулась к кровати одна. Наклонилась тяжело, подняла упавшее. И остановилась вдруг, заметив на ходу.
На мятом тонком одеяле из цветного, тускленького ситца лежала... вроде как крышка от коробки. Занятная же форма. Будто бы вовсе и не туфли... Да и как быть здесь туфлям? Она взяла крышку в руки, повертела, стряхнула светлую пыль и прочла на бежевой глянцевой поверхности надпись вензелями. «Варшава». «Варшава», вот это да. Что-то знакомое. Она поднесла крышку ближе к лицу и потянула носом. «Варшава», надо же. Вкусный запах.
Да. Вкусный это был запах… Вкусный запах, сладкий, как молоко, но и как конфета тоже. Правда, он уже почти выветрился и отдавал картоном - это был далёкий запах, как будто бы очень. Но она всё равно, всё равно стала нюхать - она уткнулась в коробочку носом, ловя. Да. Запах оттуда...
Да. Совершенно точно, оттуда. Она как сейчас помнила - «там».
Там они жили в городе. Это был двухэтажный зелёный дом с деревянными рамами и одним узеньким балкончиком - Лили всегда думала, будто это клетка для музыкальной машины. Как будто папа раз сказал так. Они занимали верхний этаж, такие низкие жёлтые комнаты. Они были плоские, как галоша, и всегда очень жаркие, а летом пахли сосиской. Зато места в них было предостаточно - где угодно как пожелаешь ставь стол, и стул, и машинку, и мамино пианино.
Папа работал в конторе. Она хорошо помнила это слово - «контора» - потому что, так мама всегда говорила - она всё детство, бегая со скакалкой, и с Ритой - то и дело кидалась к папиному креслу... когда он читал, и трогать его было совсем нельзя, и тормошила его, и повисала на нём, и шептала в ухо, повисая: «А что такое.. контора!». И он тогда начинал всегда ругаться «Пресвятая примадонна!», и гонять их, и злиться, и твердить, что тысячу раз говорил, что он читает, что в этом доме вовсе нет никакой жизни!
Но жизни... На самом деле в доме было через край! Просто целая ванна, или даже океан, не меньше!
И поэтому потом они бегали снова. И часто играли в «контору». Иногда это было правительство, иногда газета, а когда так и вовсе ничего, а просто сплошные туземные порядки. Очень нравилось ей это слово, и играть с ним было преинтересно.
А вот Рита не понимала его совсем. Рита мало чего понимала, и вообще Лили всегда считала её толстой. Толстым младенцем с большими ногами и большим ртом. Всё в ней, по правде, было большое и белое, кроме платья. Оно было жёлтое. Она не умела играть в контору, ни вообще, наверное, ни во что на свете. Она вечно лезла, и всё роняла, и ни в чём-то на неё нельзя было положиться. Она была толстая и тихая. И всюду лезла. Мама велела Лили всегда занимать её и глядеть, как она спускается с лестницы, и никогда не пускать к ней, когда она шьёт. А шила она всё время. Она шила в кухне. За обеденным столом.
«Это настоящее. - всегда говаривала она, аккуратно перекладывая ткань и настраивая, согнувшись, подкручивая и это, и всегда «поправляя под лапкой», - Это с душой. Это всегда будет в цене. Людям очень не хватает настоящего в наш век».
И Лили это прекрасно знала. Мама шила очень славно, и вязала тоже, и штопала, и шила и тесьмой, и пуговицами даже, и делала много ещё чего... К ним всё время приходили, и даже незнакомые, из соседних дворов и, случалось, она тогда шила и до ночи. А когда и в ночи, пусть и не любила зазря жечь свет, и Лили не велела никогда. А всё же сама она часто шила.
Только когда наступало время обеда, она наконец кончала шить, снимала очки, клала их всегда стёклами вверх, и всегда сдвигала от края. Потом надевала фартук, и начинала проверять, чтобы Лили вымыла руки и вымыла руки Рите. А потом давала им хлеба, вкусного хлеба, и наливала молочного супа с сухарям из супницы, или мятой картошки. И надо было есть.
Папа иногда прибегал в обед из конторы. Но он обыкновенно не ел. Он только бегал и был красный, он всегда был красный, когда бегал, и очень суетился. В такие минуты и мама начинала суетиться. И в кухне становилось противно. Кое-как заглотав суп, Лили потихоньку вылезала под столом и уходила в переднюю. И долго нюхала там папину куртку со всех боков - вынюхивала, чем таким пахнет контора, пока не расчихается. Контора пахла нюхательным табаком.
Но всего лучше были воскресенья. И субботы. А иногда просто дни. Потому что иногда даже в просто дни папа прибегал и оставался «на двандцать минут». И в эти «двандцать минут» Лили всегда уже знала, что будет. И тотчас сходила с ума.
«Лили, ешь суп! Доешь суп. Не тянись! Не прыгай, Лили, Лили... Что ты за ребёнок. Лили, ты обезьяна? Что же ты, обезьяна? Только обезьяна так себя ведёт за столом. Ну-ка, как сидят люди? Повяжи Рите салфетку... Боже мой. Рита, солнышко... Это ложка. Её держат вот так. Смотрит, вот так. Да, вот так пальчиками. Нет, нет, Рита, не так. Не отпускай ложку. Дай-ка, я сполосну... Лили, ешь суп. Не тянись! Кто не ест супа, не получит и сладкого»
И, сказав так, мама принималась вытирать Риту. Потому что Рита всегда была вся мокрая.
И после этих слов есть суп становилось ну совершенно невозможно. И Лили ничего не могла поделать с собой - она тянулась, и тянула шею, и носом тянула тоже, изо вех сил. Потому что она знала, она отлично уже знала, что там. Вон там, запрятано. В серой газетке.
И когда наконец супу приходил конец, и терпеть уже больше не было никакой мочи, тогда папа доставал свёрток. И Лили, глядя на него, принималась за столом прыгать и хлопать, а мама - браниться. А Рита не хлопала. И не прыгала тоже. Её обыкновенно было совершенно всё равно на свёрток.
Но Лили-то не было всё равно! Нет! Едва он оказывался на столе, она тянула к нему руки, и подтягивала к себе, вытянув язык и приговаривая. А потом папа выдёргивал его из рук и наконец за раз вспарывал свёрток ножиком.
А в нём была коробка. Белая, с золотом, и с красным, таким.. как пламя. Как мантия, как флаг, как эполеты у солдат - вот такая красная. Она обыкновенно тоже вспарывалась. Но Лили, дождавшись, всегда тихонько уносила её после, собирала в кучку... И всегда, если были похороны или царское ложе, то обязательно пупса клала только в них.
Она называлась «Варшава». Это была помадка, вроде тянучки, только лучше, потому что богатенькая. И они все вместе пили чай из блюдечек и угощались помадкой. Ровно по семь конфеток на каждого. Вернее, так было до Риты. А потом пять. Риту нужно было кормить конфетами с ложечки. Потому что она будто бы вовсе и не понимала, что это конфеты. И смотрела так, будто это по-прежнему суп. Или вообще непонятно что. Она ела, и что ела, а всё больше плевалась. Она совсем ничего не понимала.
А потом папа тайком передавал маме две конфеты. Лили всегда очень ждала этой тайны, так и выискивала, чтобы подглядеть. А мама не ела, а только заговорщицки улыбалась, и тогда, только это увидав, Лили очень огорчалась, понимая, что упустила тайну. Но главное теперь было не упустить вторую. И вот в какой-то момент мама вот так поворачивалась, и одной рукой тихонько - скользь под стол! А Лили была уже навострённая, она растопыривала все пальцы, да так старательно, так всеми силами растопыривала, что даже не сразу замечала на ладони две липкие конфетки. А уж как замечала - так сжимала их. И никому не давала. И ела так быстро, чтоб даже кукушка не угналась и не углядела!
Но, главное, конечно, было не съесть их все слишком быстро. И очень, конечно, надо бы припасти две или три на ужин, а потом на завтрак, и так до следующего воскресенья. Это было бы очень славно. Но она ну никак этого не умела! Даже мама поражалась: «Ну что ты ешь как свинёнок!». Но Лили старалась! Честное слово! Просто как-то так выходило, что все конфеты съедались разом, и елись и елись, пока зубы не склеятся. А потом оставались какие-нибудь две. Или, может, одна. И её, конечно, нужно было беречь, это уж ну прямо смерть как.
Раз в порыве бережливости Лили запрятала последнюю белую конфетку под печку. Прятать её надо было быстро, чтобы в пальцах не растаяла, и не пристала насовсем, потому что пропадёт!.. И она очень постаралась. Так постаралась, что всё лицо раскраснелось, и руки остались все где в пыли, а где в саже - ведь главное же, чтобы прежде времени не найти. Она и не нашла. Проревела весь вечер, когда ей вдруг ну очень захотелось конфеты - и всё никак, никак не могла её найти. Забыла. Мама, конечно, сперва пожурила, потом даже немного помогла искать. Но Лили только громче ревела. И тогда мама сдалась. И отправила её спать. Ей нужно было шить.
И, лёжа уже нас своей маленькой кроватке, на своём и папином чердаке - потому что Рита много кричала и жила с мамой - Лили решила уже, что конфету, конечно, съели мыши. И хорошо бы поставить на них какие-нибудь новые, очень хорошие силки. Надо их сконструировать! И большие. Как на птицу! Чтобы точно... Да. Завтра. Несомненно, завтра ей следует приняться...
И так она в ту ночь засыпала, слушая, как строчит машинка. По правде, Лили никогда не знала, что любит лучше - когда мама играет на пианино или когда стучит на машинке. Не всё ли одно? Она не знала. Но она любила засыпать под машинку. И спицы. И под орешки тоже, но это папины. Многое она любила. Она любила, наверное, всё на свете, кроме мышей и зубной боли... и ещё жёлтых учебников, и того пятна на потолке, потому что оно всегда походило на страшного грифа. Она закрыла голову подушкой и отвернулась, чтобы нарочно не глядеть на него. А так она всё любила. А больше всего маму и папу. И Риту тоже. Наверное. И всё равно.
Она знала, что они не богаты. И не будут - ну их! У них были конфеты, и у каждого была шляпа, и у каждого были туфли, и кастрюли были всегда чистые, и полы. Так какие же они бедные? Никакие и не бедные. Побогаче многих! А мышей поймать можно. Она завтра всерьёз займётся этим.
И так, радостно, она обняла подушку, и замурлыкала сама себе в такт машинке. И скоро заснула.
Ей было восемь. На ней была милая шляпка, которой она очень гордилась, и бантики на косичках. По дороге из лавки со свежей ветчиной и пачкой печенья, которую так не терпелось открыть, она скакала впереди мамы, скакала, гордо неся подмышкой папину газету.
- Мама! - весело оглянулась она, отплёвываясь от надоедливой косички, - А ты знаешь, сколько здесь камушков?
- Лили, не кричи. - тотчас осадила её мама. Она сама всегда осаживала шёпотом. От привычки. Дома если крикнуть - Рита напугается, и потом сама будет долго кричать. Это Лили понимала хорошо.
- Ну ты знаешь? Сколько здесь камушков? - шёпотом спросила она, балансируя на одной ножке.
- Иди нормально, Лили.
Лили фыркнула. Сдула косу и перепрыгнула на другую ногу.
Ну и пожалуйста. А вот она знала. Сорок семь... Сорок восемь... Сорок десять... Всё.
Лили подняла голову. И вдруг увидала свой курносый нос в отражении витрины. Ателье! Маленькие, будто бы совсем кукольные платьишки, надетые на аккуратненькие белые болванки, красовались на витрине. И блестели оборками, и шитьём, и тяжёлыми бантами, и фестонами, и горошками. Она тотчас позабыла про всякие камушки и бросилась к стеклу. Прищурилась со всей значительностью, приложив руку ко лбу козырьком и внимательно вглядываясь – есть ли тут розовое?
Но розового не было, а были так, всякие другие.
Она фыркнула. Ни у кого на свете нет такого розового платья, какое будет у неё, даже у дочек кого-нибудь из этого… как его? Парламента! Ни у кого нет. А у неё есть. На День рождения оно будет, оно загадала это, когда бросала монетку, значит, это уже совсем точно! Оно есть. И она в этом платье придёт в гимназию, и пусть обзавидуется Ромина. Подумаешь, что папа у неё из банка, нечего этим кичиться. А вот платьем – чего, ещё какое чего! Вот так тебе, «дочка-кого-то-из-парламента»! Она показала язык своему отражению в витрине.
- Лили, не гримасничай! Веди себя серьёзно. - вздохнула мама.
Лили фыркнула, сдувая косичку. И перестала. И стала вести себя серьёзно. Зашагав дальше с правой ноги, она развернула газету и так, вышагивая очень важно, стала читать со зверски серьёзным видом.
- Ух ты! Ну и дело! Мам, смотри какое дело! Черно от народу! За... За-ба-сто-вка! – прочитала она громко, - ОАК призывает…
- Лили, не читай этой ерунды! - мама оглянулась, хватая её за плечо.
- Тут говорят, что поезда не ходят! Это значит, что нам не привезут печенья?
- Милая, это не важно. Оставь это папе. - мама отняла у неё газету.
Папа ждал их дома. Он сидел в кресле, накрывшись пледом. У него был выходной, и он не пошёл в контору. Он простудился. Лили с гордостью вручила ему газету, а он чихнул и улыбнулся. А потом они стали есть печенье, а папа есть не стал и пошёл в комнату, лежать. Зато печенья в вазочке было ну очень много. И Лили совсем некогда было огорчаться.
Мама осталась кормить Риту. Лили она велела доесть суп. И Лили, конечно, стала есть. Хотя есть было очень скучно. Она всё думала, и думала. И хмурила лоб.
- Что ты всё корчишься, Лили? Живот что ли болит?
- Мама. А купи мне платье.
-Прости милая, что ты сказала?.. - мама поправляла нитки в машинке.
- Купи мне платье! - улыбнулась Лили, с умильной мордочкой увиваясь у стола.
- Платье? Какое платье?
- Ро-о-звое! - Лили покачалась на пятках, - Ну купи, купи, пожалуйста. На день рождения!
- Какое платье, Лили? - мама отняла у неё катушку, - Твой день рождения только в июле.
- Ну мамочка, ну... Ну мне очень хочется! Как можно поскорее, только на день рождения... Чтобы к маю, ну, к экзаменам!
- Ну.. Какое платье? - мама вздохнула, опуская и вытирая руки.
- Розовое! Из этого... Из «Салона госпожи Марлен»
Мама вздохнула. И вернулась к машинке.
- Я сошью тебе ко дню рождения прелестное платье. - сказала она.
- Я не хочу сшитое! Я не хочу сшитое, я хочу то.. Оно розовое, я его в воскресенье видела, я видела! Не в это, а в другое! Ну очень красивое! Ну оно там точно есть! Оно в бусах, и вот тут вот такой бант, и вот тут ещё вот такое, и тут. Мама, ну я ж самая красивая буду! Ну правда?
- Правда... - мама оглянулась на Риту, строча ткань.
- Ну! Купишь? - Лили с надеждой похлопала глазками. И снова рассеянно взяла катушку.
- Нет, Лили! - мама хлопнула её по руке, - Поставь на место. Я сошью тебе платье, пойдёшь в нём на летние гуляния...
- Но я не хочу сшитое! Я в сшитом выгляжу... как уродка!
- Что это за слова, Лили? Что это за слова, я спрашиваю! - в машинке что-то щёлкнуло, нитка выпала снова. Оно как будто не покручивалось - у машинки тоже начался кашель, - Иди гуляй. Возьми Риту и иди гуляй, не болтай под руку!
- Но ты не понимаешь! - топнула ногой Лили.
- Никаких разговоров. Никаких разговоров, Лили! - мама крикнула так и закрыла уши.
Рита, сидя на своей низенькой скамеечке, посмотрела на маму большими белыми глазами. Она чмокнула губами, как рыба. И издала какой-то звук, почти что осмысленный, она сказала «Гла». И зачмокала снова.
Лили горячо ненавидела её в эту минуту.
Они вышли гулять. Мама не могла их больше видеть. Машинка у неё кашляла, и ей уже второй раз пришлось бинтовать руки после всяких шестерёнок и рычажков... Нет, ей было не до них.
А во дворе девчонки прыгали со скакалкой, и играли в жмурки и шарики. Лили сперва сидела на ступеньках с Ритой, потом оставила её, натянула получше шляпку и тоже пошла играть.
Они поиграли. И хорошо играли. И прыгали, и смеялись, и скоро все стали совсем лохматые и красные. Было весело, но веселее всего та песенка, которой её научила Ромина, потому что она была из старших девочек и вообще знала всегда премного интересностей. Это была иностранная песенка, а называлась «Птичка-хулиганка». Очень хорошая, только Ромина не много слов из неё смогла припомнить. Но она всё равно Лили понравилась.
Рита всё это время сидела на ступеньке. И будто бы спала. Потом стала вертеть головой и смотреть туда и сюда, и ползать то в одну, но вдруг потом в другую сторону, глядя на всё, как будто всё это тоже был суп. Лили посматривала на неё только изредка, как будто, одно время даже и вовсе не посматривала... Но потом, когда отдышалась, всё-таки вдруг обернулась коротко. И побежала, чтобы Риту поправить, оправить ей платьишко, и пригрозить пальцем, чтобы не совала опять кулаки в рот. Очень она любила это дело, а какие это хорошие манеры...
От вытирания Риты обслюнявились все ладошки. И платье тоже запачкалось - она всё тянула за одну оборку, чуть не оторвала. Смурная, вытираясь и отряхиваясь, Лили наконец побежала опять к девчонкам.
И девчонки стали тогда её задирать. Они говорили, будто сестрёнка у неё идиотка. У неё большой рот и большая голова. Что такие дети рождаются у пьяниц, а значит папа её, наверное пьяница, потому что в их доме ведь уже жил один пьяница, и он был страшный.
- Но мой папа вовсе не страшный!
Это, конечно, было зря. Потому что они стали ещё говорить, будто он, наверное, сидит теперь дома пьяный. И он, наверное, ходит всё время совсем и не в контору, а в кабак, поэтому они всё ещё бедные, мама поэтому шьёт, а Рита поэтому дурочка.
И это всё при том, что Роминин папа, её собственный папа, тот, что из банка, приходил к ним в эту пятницу. И пил чай, и видел папу, и сидел с ним и говорил про то, как теперь совсем нету зарплаты, и он прекрасно собственными глазами видел, что папа никакой ни разу не пьяный! Но попробуй объясни это Ромине, этой чумичке...
Они много чего ещё говорили.
И всё это, конечно, было можно снести. Всё это ещё можно было снести. Но Ромина разошлась. Потому что она была старшая, она была высокой дылдой, крикливой и загорелой, с круглыми коленями и длинной косой. Она, конечно, была уверена, что всё знает,, что говорит... Но это уж она зря сказала.
- Поэтому ты вечно хвалишься. - так сказала она.\
И этого отчего-то... стало вдруг довольно. В носу защипало, и Лили нарочно прикусила губу и задала голову, как будто просто для того, чтобы поглядеть в небо... А на самом деле только чтобы слёзы просохли на ветру скорее.
И когда она опустила голову, она уже не плакала. Она сжала кулаки и сказала, глядя на девчонок, улыбающихся во все щёки в сторонке.
- А я не потому хвастаюсь! Что вы смотрите, как не видели! Выдумывайте, выдумывайте на меня. А я про себя знаю. Я про папу знаю. И я не хвастаюсь, просто вы мне завидуете, завидуете! - она закричала и подалась вперёд, глядя снизу вверх на Ромину и сжимая кулаки, - Потому что знаешь что? Потому что... Моя сестра - никакая не идиотка! Она здоровая, хорошая девочка - как кукла, и мы с ней играем, она.... она даже почти умнее меня! Ясно вам. Мы с ней всё время играем. И она всё понимает, и выдумывает, и мама нас любит и... А папа мой.. он на самом деле шпион, вот кто! Английский. Он воюет. С Германией. Каждый день ходит и воюет, пока вы тут рты разеваете! А ещё у меня есть брат, и он старше меня, просто теперь он учится на матроса. Не... я забыла, он уже плавает в дальнем плаваньи! Он видел Сингапур и привезёт мне живую черепашку с жёлтым брюшком. Потому что меня он любит, а вас всех, дурочки... он побьёт! А ещё.... А ещё у меня есть дядя, и он граф... он разорился! Но он граф. И носит белые галоши! Поняли? Дурочки вы... Всё вы дурочки! А как папа покончит с заданием - мы на бульвар пойдём. И будем гулять, вместе, мы четверо. И мне купят на день рождения платье, такое, какое у вас во сне даже не будет - вот как! Выкусили?
Она показала Ромине кулак. И встала, выпрямившись. Щёки её грели, она сильно, сильно закусывала губу.
Галки возились и стучали по крыше. Там, высоко, на соседнем чердаке.
Все девочки молчали. А Лили стояла прямо, как оловянный солдатик. Она была вся красная, и улыбалась. И улыбалась, потому что внутри клокотал огонь. И потому что Ромина молчала - ей нечего было сказать, пусть она сколько угодно старшая - нечего. И Лили улыбалась. Она начинала улыбаться во весь рот - она уже смеялась над всеми этими дурками. Будут знать, будут знать, как она живёт, как говорить про что не знаешь...
И тут Ромина скривила своё большое круглое лицо, рыжее, как крышка от кастрюли. Она скривила это самое противное лицо. И сжала кулаки, и напыжилась, и вытянулась вперёд, состроив гримасу. Она смеялась. Честное слово, она просто смеялась, в этой глупой позе, с этой глупой, глупой мордой!
Лили огляделась, сама ещё смеясь на ней. А все девочки глядели на Ромину. И они в ту же секунду рассмеялись. Все вместе, мелко и рассыпчато, слабыми голосками, как галки.
А Ромина кривлялась и строила рожи, и ужималась, и пищала... и передразнивала. Передразнивала её, Лили, детским голоском, и лопотала и лепетала, отчего-то всё время скашивая глаза кверху, и топая своими глупыми ногами в грязных башмаках.
Ну уж тут уж Лили не выдержала. Она покраснела с головы до ушей, вся покраснела, и стало вдруг очень горячо, и даже больно. Она закусила губу крепко, что было мочи, сжала кулаки...
Они подрались. Пусть Ромина была больше, и очень толстая, но её кастрюльному лицу и длинной косе всё равно досталось.
А когда Лили вернулась домой, она уже с порога поняла, что папа проснулся. Он спускался с чердака и спотыкался на маленькой лесенке, на плечах у него было синее одеяло, и он кутался. И кашлял, прикрывая рот платком и только сильнее спотыкаясь. А платочек был совсем мокрый и розовый, как будто его окунули в компот. Это был, наверное, первый платочек, который он нашёл - просто чтобы с подбородка не капало. И сам папа тоже был розовый, но как-то по-особенному, и к тому же в пятнышку. Ему не хватало рук, чтобы держать всё сразу и, конечно, Лили поспешила ему на выручку, подбежала...
Тут он поглядел на неё. Случайно, наверное... Но, ох, как он поглядел. Она остановилась. У него были красные глаза, и мокрые. Это, наверное, от жара. А сам он был бледный, и розовый тоже, и на висках у него были жилки. Он поглядел на неё, и глаза у него сделались совсем страшные, и стали на минутку только ещё мокрее и страшнее.
Он споткнулся, и чуть не упал с лестницы, и загремел громко. Мама перестала строчить, и спросила. А потом подбежала. И поглядела. И глаза у неё стали... страшнее всего, что было прежде.
Она грубо оттолкнула Лили, и велела ей идти в Ритой в комнату. Она даже не заметила, и не побранила за попорченное платье, ни за красные колени и уши... И нос.. Она просто оттолкнула Лили рукой, так, что та запнулась, спотыкаясь о Риту. Она оттолкнула Лили, а потом поспешила к папе, и стала снимать его с лестницы. И отсылала, отсылала Лили снова и снова, даже не глядя на неё, жёлтая, как Ромина, как ночной горшок, и кричала, и отсылала...
А Лили сжимала вялую белую руку Риты. В глазах у неё стояли слёзы, она морщила лоб, и кривила губы. И ей было горько, и очень болело в ноге и боку от пыльных Ромининых башмаков.
Она дёрнула Риту.
А потом мама висела на телефоне и что-то говорила в трубку очень быстро. Папа лежал на чердаке. К нему Лили не пустили, и, пока никто не видел, она юркнула на кухню, взять ещё пару печений. Но мама прогнала её опять. Он тряслась, садясь на стул.
Лили самой пришлось кормить Риту. Но Рита вывёртывалась, и отворачивала голову, и чмокала губами. И всё смотрела туда, откуда лился свет и доносился гром надрывного кашля. Лили тоже поглядела туда. И повернула назад, к себе, большую голову. Рита повернулась снова. Тогда Лили рассердилась, встала, бросила ей печенья. А сама ушла в комнату и легла на мамину кровать.
Мама очень суетилась. В перерывах между приступами кашля она закутала папу в шарф, - он с трудом поднимался со стула - накинула на него пальто и помогла ему спуститься по лестнице, где его уже ждали люди в белом. Они были в белом совсем, даже лицо. Лили выглядывала на них из комнаты. А папа совсем едва шёл, опираясь на мамино плечо. Только теперь она увидала, какая же мама маленькая в этом фартуке, и какие у неё маленькие туфельки.
И, уже собираясь снова спрятаться, за дверь, и полежать ещё на маминой кровати, Лили вдруг вспомнила. И, высунувшись, поглядела в переднюю, и ахнула. Потому что папа забыл свою шляпу. Забыл шляпу! Он забыл её на гвоздике, свою чёрную, самоглавную конторскую шляпу, самую солидную шляпу!
Не долго думая, Лили выбежала из комнаты, проскользнула мимо народу, схватила шляпу и ссыпалась на лестницу, запинаясь о доски, и побежала за папой, со всех ног побежала, скача через ступеньки, подняв шляпу над головой. И набирая воздуха, чтобы крикнуть: «Папа!..»
Не долго она пробежала. На третьем прыжке её вдруг дёрнули назад. Грубо дёрнули, как никогда не дёргали - она огрызнулась. Она не успела даже крикнуть на ходу, а получилось только «Па!..» И в тот же миг злобная, огромная тётка с белым лицом отобрала у неё шляпу. И оттолкнула её своим огромным боком к стене. И вместо неё пошла за папой сама. А папу уже совсем не было видно.
Лили ещё что-то кричала, и возмущалась, чуть не рыча. Но мама втащила её в комнату, не желая слышать ни слова.
В тот вечер никто не заставлял её ужинать. Это поначалу было хорошо, а потом оказалось, что без противного куриного супа как-то делается очень грустно. Мама весь вечер сидела на стуле в кухне, как Рита. Она не шила, не играла на пианино. И не готовила ужин. Это было странно.. Лили всё никак не знала, как её расшевелить.
Она шумела тут и там. Брала печенье с кухни. Подбегала и целовала в ухо, щекотала, дёргала за юбку. Мама как будто что-то говорила, но даже не ей. Она говорила о Рите. И если Лили, увиваясь или, сердясь, просто всё время попадалась ей на глаза, то смотрела не на неё, а так... Будто бы и в никуда. Как на суп. И не отзывалась. Только сидела и смотрела.
Наконец Лили рассердилась. Ей это надоело. Она забрала печенье и ушла в комнату. И просидела там до темноты.
А когда вышла, то мама сидела на прежнем месте. Рита тоже сидела на своей скамейке и изредка сама с собой говорила «Гла», всё на один и тот же лад.
Лили подошла к маме, наклонилась к её уху и сказала.
- Мама. Я не буду чистить зубы.
Мама кивнула. Ну ведь пресвятая примадонна!
- Мама!
Она кивнула, сонно уворачиваясь от голоса. И качая, качая головой.
Лили не знала, что делать. Ей вдруг стало страшно.
- Мам.. - она наклонилась к её уху, положив подбородок на плечо, как котёнок, - Мам, а научи меня играть на пианино «Птичка-хулиганка». Ты же меня научишь? Это очень простая песенка, я тебе спою, а ты научи. Ладно? Научишь?
Мама кивнула.
Лили обняла её, поцеловала в щёку. Погрозила Рите... и ушла снова.
Она ещё поиграла в своих деревянных лошадок – хотя, правда, игра не клеилась – покрутила музыкальную шкатулку, достала пупса из конфетного царского ложа, перетряхнула его, подклеила. И решила на этот раз перепохоринить пупса в нём, перевязав лентой. Потом она привела Риту и повозилась с ней в кубики. Никого кубики не интересовали.
Время шло, и от печенья очень захотелось пить. Но Лили боялась сама ставить чай, и Рите сказала, чтобы не раскатывала губы. Поэтому они попили воды из кувшина, Лили переоделась сама и как-нибудь переодела Риту. Они посидели ещё немного на полу. Совсем немного, только ещё чуть-чуть. Вскоре Лили всё-таки поняла, что мама и не собиралась приходить. Рита начала уже ныть и дрожать, потому что ей нужно было спать давно раньше, и потому что был свет...
И они легли. С нечищенными зубами и немытыми ушами. Лили дула на ссадины и доставала остатки печенья из коробки под подушкой. В кухне горел свет - это не оттого, что мама зажгла его для себя. Лили зажгла для неё. Теперь она глядела на этот слабый жёлтый огонёк. И, шурша, запускала руку в коробку и преспокойно жевала, а крошки сыпались на простыню и на пол. И никто этого не замечал.
Рита ныла. Это было досадно и вскоре надоело. А она ныла и ныла, не угоманиваясь. А потом собралась уже поднять крик. Лили громко шикнула на неё, поднявшись. Она сразу вздрогнула и затихла, раскрыв рот и чавкая, прячась за толстыми ручками.
- Нечего тебе ныть! - сказала Лили, с жаром поправляя подушку, - Что ты тут кривляешься! Веди себя серьёзно, что это за концерт! Лежи как человек. Я вот не ною. И ты спи наконец... Идиотка.
И Лили легла, натянув одеяло на голову.
Рита ныла.
Под одеялом сладко и сух пахло печеньем. От этого запаха делалось тошно, но Лили всё равно ела. И крошила, и поэтому ворочалась, и отплёвывалась от рыжих грязных волос, потому что они тоже кололись мелкими жирными крошками. А она ела и крошила. Только в один момент... вдруг забоялась.
«Вдруг на крошки налетит птичка-хулиганка[ «Птичка-хулиганка по имени испанка» - детская песенка времён пандемии испанского гриппа.]?»
Она поспешно спрятала коробку под подушку, натянула одеяло на голову. И постаралась поскорее заснуть.
А ночью, когда спускалась по холодной лестнице в туалет, слышала, как мама всхлипывала в комнате, при погашенном свете. Она не могла жечь свет зря.
А на следующий день мама разбудила её рано утром. Должно быть, она не спала. Лили обрадовалась, когда увидела её, потому что мама даже улыбалась. И она всё делала очень быстро, и говорила очень быстро, и очень тихо, потому что рядом спала Рита.
Но Лили не успела подумать об этом.
- Мама! Где папа? - вскочила она, бодрая, - Где папа? Он уже вернулся, да?
Рита проснулась. Она проснулась от собственного рёва, и стала кататься и валяться, как всегда, когда ей было громко.
Мама подбежала к ней, и стала качать и шептать, и накрывать её её старым, замызганным уже одеяльцем, единственным, под каким она спала. И гладить по голове, и баюкать, и ворковать торопливо.
Но Лили уже не было покоя. Она спрыгнула с кровати
- Мама, где папа? - воскликнула.
- Тише! Тише, пожалуйста, не мельтеши, помедленнее, ты же знаешь, что она боится...
- Где папа! - Лили схватила её руку.
Мама замерла на мгновение. Она посмотрела на свою кровать, и потянулась поправить одеяло, но Лили не пустила её, она повисла на руке.
- Где папа!
Мама покачала головой. У неё тряслись губы.
- Лили, доченька… - сказала она тихо, пытаясь удержать кричащую Риту, - Папа далеко. Ему нужно лечиться, поэтому… он сейчас далеко…
Лили растерялась. Далеко? В смысле, далеко? Зачем ему далеко? Ну и дела. Тоже мне, фон барон.
- Ну он ведь скоро вернётся, да? - спросила она, поправляя воротничок на ночной рубашке.
Мама кивнула, улыбнулась, лицо у неё совсем скривилось, она прижала к себе воющую Риту и притянула Лили, и прижала обеих к сердцу.
У неё были противно мокрые щёки.
В тот день они оставались в комнате. Печенья было вдосталь. Даже, возможно, слишком много печенья. Вся комната пропахла сладким, и вечером Лили стояла у окна, высунув нос, и нюхала прохладную дымную улицу.
Следующий день её тоже не пустили гулять. Когда мама приходила, она улыбалась и приносила еду, и почему-то всё пыталась их успокоить, и постоянно гладила и тискала. Лили сердилась на неё. Она хотела гулять. Но как-то мама сказала сквозь утешения и мокрый шёпот, сказала, будто нельзя. Как будто её наказали! И за что, за что, честное слово! И к чему тут разводить этот сопливый бардак. Лили обиделась.
Мама не сидела с ними. Не читала им сказок. Лили сама возилась с Ритой и её вечным хныканьем, а дверь была заперта. Честное слово, даже никакими правдами не удалось выпроситься на первый этаж пописать, просто чтобы поглядеть, один глазком... На очередной заунывный крик мама всунулась в дверь, шикнула на неё, на Лили, как будто это только она может тут кричать! Писать велела в горшок. А сама опять скрылась, заперлась. И не появлялась после ещё долго.
Лили не знала, был ли кто-то в доме, но всё время слышались шаги. Много-много шагов. Быть может, и мама просто ходила кругами.
От обиды она весь день, от злобы решила не писать.
Когда они вышли, в кухне пахло чем-то совсем чужим, кисло-горьким и табачным, и мыльным, и скрипящим на зубах. Чердак мама заперла от Лили. Лили долго искала ключ, но безуспешно. Эта обида уже не могла стать горше.
Потом они узнали, что им никуда нельзя ходить. Это сказала такая же тётка в белом и с белым лицом. Вся она в целом походила на ночной горшок, только даже без цветочков. И она, эта клуша, сказала, будто им не велено казать носа две недели! Две недели! Две недели сидеть здесь, и это когда, в пасхальные каникулы... Все играют и собирают цветы, а они дома... как прокажённые!
Она ещё много раз за тот день повторяла «Ну ведь как прокажённые!», и возмущалась, и повторяла снова и снова: «Ну ведь как прокажённые!». Но маму, похоже, это совсем не озаботило.
Прошёл ещё день. А может, даже и не прошло, только одна длинная ночь, пропахшая печеньем и душная. Лили проснулась рано, разбитая, и сразу прислушалась. Шаги кончились. Она встала, босая, и добрый час сонно глядела в окно на яблони, и на двор, и на порхающее на верёвке белое бельё, разжигая в себе печаль. И хуже всего ей было понимать, что девчонки, конечно, эти девочки-припевочки, они, несомненно, решат, что в тот день папа был пьяный. Они, конечно, вобьют себе это в голову, и Лили не будет теперь совсем никакого житься. Пресвятая примадонна!..
Потом она, наверное, заснула снова, съёжившись на подоконнике, от печали. А проснулась от того, что мама в кухне кричала и называла кого-то «дрянью». И снова, и снова, и так много раз. Что-то стукало.
«Когда же папа вернётся...» - подумала Лили и легла на подоконник.
Прошло ещё два дня. На чердак её не пускали. Мама не говорила совсем, только возилась с Ритой.
В одно утро мама раз, и два, и три щёлкала хлебницей, по привычке заглядывая в неё. Печенья не было. Лили даже обрадовалась хмуро, помешивая в чашке. Рита не мешала чай. Её нельзя было оставлять одну на высоком стуле.
Ну вот. Мама снова щёлкнула, ходя по кухне.
А потом дала им заваренной овсянки. И тунца. Тунец был старый, как старая курица, в сладком томате. Лили постаралась побольше размазать его по тарелке. Овсянка без масла тоже никуда не годилась.
Ей ужас как хотелось яблок.
А ещё потом, после завтрака, мама как-нибудь бросила посуду. И опять заметалась, говоря под нос опять что-то нехорошее. Она повязала платок на голову вместо шляпки, и другой платок повязала на нос. Главное, они были разные. Один - тёмно-синий. Другой - зелёный. И мама тоже стала выглядеть ужасно. Но, будто не замечая, запахнула пальто, оглянулась на Лили и злым голосом велела ей глядеть за Ритой. Она даже не велела, а просто бросила. Просто гавкнула. И ушла, хлопнув дверью, и заперла а их на два замка разом.
Лили осталась сидеть с Ритой,, скрючившись на полу, на ковре, подле её скамеечки. Рита тянула кулак в рот, и совершенно без толку Лили хлопала её по рукам.
Было тихо. Только тикали часы вдалеке, на запертом чердаке.
Лили хмурилась. И морщилась. Она не хотела плакать, но мама... честное слово, ну как собака! Какая мать бывает такая злая со своим старшим любимым ребёнком! Даже львица любит львёнка и... и улитки тоже друг друга любят, а тут... «Присмотри за Ритой!». И дверью хлопнула. А сама-то!.. Сама бы на себя поглядела! Пропустила пуговицу, и платье сморщилось, как мочало. А к Лили всё «Что ты как чучело огородное», «Что ты, обезьяна»! Сама бы на себя поглядела! Разве можно человеку на собственного ребёнка гавкать! Ничего она не понимает, никогда, и платья у неё уродские, и всё в ней уродское!.. Может, Лили и вовсе чужая? Чужая, как брат из Сингапура...
- Я... я всё папе расскажу. - сказала Лили, хлюпая носом, - Я... Я лучше с папой поеду, далеко, чем тут с тобой!..
И она заплакала.
И долго плакала, поджимая голые коричневые коленки. А Рите совсем не было до неё никакого дела. И Лили думала, что если сейчас она опять начнёт ныть...
Тишина висела долго. Это было ещё хуже.
Потом раздался стук. И опять, и опять. Стук. Громкий стук в дверь. Лили спросила: «Мама?». Ей ответили чердачные часы. А потом стук раздался снова. Лили вскочила и дёрнула Риту, но та не дёрнулась. И Лили уже подумала, что придётся сейчас волоком тащить её из кухни в комнату и прятаться, и запираться... А если она начнёт ныть! Пресвятая примадонна, это та тётка. Это опять та окорочная белая тётка, она опять отберёт кого-нибудь и будет говорить всякую муру, и толкаться, а о может оттаскает её за волосы и... Это потому что мама поверила этой дуре, и отдала ей папу, и это когда Лили сразу знала, сразу!
- А ну отзовись! - Лили выступила вперёд, натягивая на колени юбчонку, - М? Что ты там стучишь - быстро отзывайся, я тебя не боюсь! Я сейчас зонтик возьму!
- Лили? - проскрипел голос из-за двери.
- Папа! - роняя зонт, воскликнула она, - Папа, ты вернулся! Какой ты негодяй...
- Лили? - нет. Голос был старушечий. Глухой и визгливый старушечий голос. И стук тоже был старушечий. Всё было старушечье. И Лили стало сразу горько. И противно.
Она нехотя открыла дверь. И отвернулась, чтобы не глядеть на Старую Френи с первого этажа, чтобы нарочно на неё не глядеть, чтобы она не приходила попусту...
Старая Френи так с порога бросилась терзать её, и обнимать, и трепать. И Лили совершенно никуда не могла деться, как ни отворачивалась с крепко скрещёнными руками и не морщилась...
А Старая Френи плакала и причитала. И называла её то «бедняжкой», то «сироткой»
- Курта в среду схоронили... - причитала она, качая головой, будто говоря вовсе и не Лили, - Курта в среду схоронили, ай-ай-ай... Сами схоронили, иудеи, ай... Ну как так можно, проклятые порядки, развели, развели убожество, спасу от них нет... Окаянная испанка.
- Какая ещё испанка! - Лили вырвалась, возмущённая.
- Проклятая, проклятая испанка! - причитала Старая Френи. Она снова захапала Лили и принялась грубо гладить по голове, как котёнка, - Проклятые врачи!.. Ох, Иуды, ох, фарисеи... Дилетанты!
- Да Френи, да что же это!.. Какой ещё Курт, Френи!
- Умер твой папка, Лили, совсем умер. Проклятая испанка...
- Да что ты болтаешь, Френи!.. - Лили уж совсем рассердилась.
А потом пошёл кавардак. Старая Френи раскрыла жёлтую кастрюлю, что поставила на пол в передней, стала выуживать оттуда мокрый, пахучий пирог с фаршем, от которого шёл дым, и капали фарш и картошка, прямо на ковёр, и стала запихивать Лили в рот, кусок за куском, плача и говоря, говоря, а только всё муру про войну, про болезнь из лампочек, про отравленные провода. И про электричество, а, хуже всего, про какого-то Курта, то есть про папу, но то есть совсем и невозможно, чтобы про него.
Лили, понятное дело, ничего и думать не стала. Френи старая. И потом мама сама говорила, будто Френи едва ль окончила школу, и поэтому им стоит жалеть Френи. Так что она может знать? Разве ж бывает так? Нет, конечно! Папы умирают на войне, ну и в старости ещё, лет в сто, быть может. Ему ещё долго было до ста, случалось ночами, напугавшись, она считала - ведь много ещё! Ну не бывает же так вот просто! Ещё какая-то испанка...
- Ты такая глупая, бедная Френи. - сказала Лили, беря её руку. И почему-то сама тоже заплакала.
Френи не осталась надолго. Она хотела зайти прибраться. Но не решилась. «Тяжело теперь Нинон будет. Очень тяжело» - оставила она им вместе с мокрым, помятым и разорённым её руками пирогом, и ушла, кутаясь и причитая.
И только она ушла, Лили не смогла больше сидеть.
Она надела ботинки и шляпку, пошла сняла со скамейки Риту, отвела её в комнату, положила на кровать, накрыла до самой шеи и велела спать. А сама вытрясла денежек из свинки, набила ими карманы маминой кофточки и, кое-как закрыв дверь, побежала на улицу.
Она бежала долго. Пока не остановилась. А потом снова бежала, и так она долго бегала, у всякого встречного спрашивая, как поскорее пройти в контору, и ей всякий раз показывали в разные стороны. И на шла, туда и сюда, пока окончательно не вымоталась. И потом всё равно шла, кутаясь в мамину кофточку и вытирая слёзы. Столько вопросов ей хотелось задать! И она хотела как можно скорее найти маму и всё-всё спросить! И найти папу тоже... Она плакала, и всё дрожало и уплывало перед глазами. Курта в среду схоронили... Это было два дня назад. А они были здесь. Но всё это, конечно, был чужой Курт. Чужие Курты пускай умирают, когда им вздумается... Это не папа, совсем не папа. У него дома газета, он не дочитал, а он всегда их прочитывает. У него есть Лили и мама. И Рита тоже есть. Ему надо жить, не то, что другим Куртам. Он купит ей платье. Потому что он обещал, что подарит на день рождения ей самолучшее. А он не нашёл ещё на свете самолучшего. Он же обещал, она бросила монетку - а это уже вам совсем не хиханьки...
Всхлипывая и сердито утирая глаза кулаком, выпрямляясь и бодрясь, она прошла мимо витрины «Госпожи Марлен». И по привычке заглянула, потому что как же иначе.
Одну болванку убрали, и сквозь стекло она теперь видела кассу вдали. Там были ещё перья и цветы, и шляпки, и прочие красоты, похожие на конфеты.
И там, среди цветов и перьев, стояла девочка. У неё были золотые волосы, как у куклы, и сразу стало ясно, что это и есть «дочка-кого-то-из-парламента». И ей покупали платье. То, которого Лили не видела. Розовое, с пояском, с юбкой в лепестках розового фатина. Её, Лили, платье! Она приникла к стеклу, отчаянно мотая головой. Она закрывала глаза, и прекрасно слышала полный, хрусткий шорох бумаги, и запах пудры. И утыкалась носом в фатин и нюхала его самозабвенно. Она даже помнила, какой он был холодненький, твёрденький от крахмала. Он был её, её, и только! Только она видела его...
Но нет! Лили разжмурилась. Рядом с девочкой стоял её папа, «кто-то-из-парламента», с толстым животом и усами. Это вам не Роминин папа из банка, а совсем, совсем другой... Чужой папа. И теперь платье купил он, жирно улыбаясь жирным же лицом с напомаженными усишками, и подмигнул госпоже Марлен, и, весёлый, идиотски гордым, весёлым движением вручил дочурке свёрток. А она стояла и смеялась, и сахарные твёрдые кудряшки вокруг её головы прыгали, как у пуделя…
Когда мама нашла её, Лили стояла, уткнувшись носом в витрину, и плакала. Она бросилась к маме, крепко-крепко обхватила её. И ничего так и не спросила. У неё был комок в горле, и ничего не получилось спросить. Мама молча обняла её в ответ. А потом, когда прошло минут пять, и плач стал тише, она достала из сумки и вручила Лили коробку сливочной помадки. Прошло же воскресение! Они совсем позабыли. И Лили тоже позабыла, и, удивлённая, приняла тёплую коробку у неё из рук. Вот. Ещё один гробик. И царское ложе.
- Можно всё съесть, - улыбаясь, сказала мама. И снова обняла её.
Лили рассеянно осмотрела коробку. Та блестела ало-красным. И пахла... совсем как положено.
Лили тоже улыбнулась маме.
- Да. - сказала она ободряюще, - Теперь на каждого опять по семь конфет!
И она заулыбалась.
Мама улыбнулась тоже. Она не слышала, беря её за руку и рассеянно ведя по улице.
Скоро конфет стало ещё больше.

***

Лили сморгнула влажную пелену. Запрокинула голову и посмотрела вверх, на деревянные балки на потолке. На паутину, Толстую, липкую паутину, растянутую между ними.
На столике лежало вязание. Совершенно отвратительное, признаться, вязание.
Улыбаясь, мама вошла в комнату, неся два стакана в бледных, дрожащих руках. Она тоже опустила взгляд на столик. И улыбнулась тоже.
- Вот. - сказала она, - Продадим. Это дело хорошее, оно с душой. Оно настоящее. Это всегда в цене. Людям так мало настоящего...
Она прошаркала к тумбочке. Вспомнив, поставила стакан.
Лили помогла ей сесть. Нет, она не хотела об этом думать.. Не время, никак не время было сейчас об этом думать. Но глаза опустились сами собой. И взглянули на бледную худую руку с жёлтыми мозолями на пальцах. Лёжа на коленях, на простой тёмной юбке, она мелко дрожала. Мелко-мелко дрожала, как замёрзшая. И никак не могла согреться.
Лили не позволила себе представить, как каждый день Нинон доносит до дома и через всю улицу, и переносит через порог ведро с водой от колонки. Потому что у неё-то нет, и никогда не было личной колонки, обмотанной цепью. Нет, Лили не позволила себе, но ей всё равно уже стало горько.
Она взяла мамину ладонь.
Мама улыбалась.
- Ну что ты, Лили? - она погладила её по щеке, глядя сквозь туман в глазах. И улыбаясь, - Вот завтра продадим... моё барахлишко. И продадим, и гуляй-валяй! Ну. Лили! Хочешь, конфет тебе купим. А хочешь ленточек? Красных!
- У меня обрезаны волосы. - сухо проронила Лили.
- Это верно. - мама кивнула, ложась.
Шаль соскользнула с её плеч. Она даже не заметила. Лили встала, поспешно вытащила шаль, накинула маме на поджатые, болезненно съёженные плечи. Мама улыбнулась. Лили забрала у неё из второй руки стакан, поправила подушку.
- Мам, приподнимись...
Ничего. Она разобралась сама.
Наконец Нинон легла, и тяжело вытянула ноги. Поглядела. Довольно весело поглядела на потолок, прищурилась. И улыбнулась Лили.
- Нас так просто не возьмёшь, - сказала она, - Кризис скоро закончится, это точно. Закончатся забастовки - мы хорошо заживём, Лили. Нас так просто не возьмёшь.
Лили... кивнула. Прямо стоя у её кровати, и ещё выпрямляясь..
- А что же Рита. - уронила мама.
Лили сглотнула мокрый комок в горле. Очень большой, колкий комок в горле.
- В Сингапуре. - уронила она.
- Ах, это... - мама равнодушно кивнула на балки. Голос её стал серьёзен, - Не считай меня дурой, Лили. Я знаю, что она умерла.
Лили... сглотнула. Сжимая в руках юбку.
- Давай... давай я помогу тебе лечь! - засуетилась она.
- Сама. - бросила мама, кое-как поднимаясь, - Нашла немощь. Нас так просто не возьмёшь. Нет, не возьмёшь....
Она опустилась на подушку.
Лили кивнула. И кивнула ещё раз.
Да. Так, точно так говорила мама, когда, весёлая, вытряхивала соседский пирог из кастрюли, когда велела Лили вынести его и тёрла потом кастрюлю. Необычайно долго. Она говорила: «Мы сами справимся. Нас так легко не возьмёшь, а?». И говорила это гордо, бодро. И даже начинала петь, кружась с кастрюлей.
А Лили стояла на пороге, заплаканная и напуганная, до глубины души напуганная. И, увидя маму такой, она рассмеялась. Рассмеялась невольно, потому что ей больше всего на свете хотелось рассмеяться, так ей было плохо. И она поняла, поняла, что мама не сердится, совсем не сердится.. Что им будет хорошо, очень хорошо. Всё теперь будет хорошо, а что бы ни случилось - оно случилось как надо, а дальше - только хорошо. И тогда она засмеялась, вытирая красные глаза и икая ещё от ужаса. И закружилась с мамой и тоже повторяла, скача с ней: «Мы справимся».
Так они скакали, как две туземки. Как бешеные, выплакав всё, что только можно было. Лили тогда как никогда верила: «Мы справимся»...
- Давай я почитаю тебе. Я так давно тебе не читала.
Лили опомнилась. Мутно опомнилась в полутемной комнате, в сером свете. Растерянно моргнула, и зачем-то сделала шаг к кровати, обеспокоенная. Она как будто не расслышала. Или, может, расслышала, но никак не могла понять, воспоминание ли...
- Садись. - мама улыбнулась.
Её пальцы узнавающе гладили простую, шершаво-бумажную обложку. Самые их кончики скользили по корешку, бережно и слабо, устало и знакомо, словно спрашивая самих себя о чём-то. О чём бы? Ничего ведь. Ничего. Не то коленкор... Не то просто серенькая растрёпа.
Лили опустилась на табурет и поскорее придвинулась поближе. Не отрывая глаз от мамы, от её бесцветного лица и сбившихся волос, пока та равнодушно, спокойно и словно бесцельно пролистывала страницы. Что-то особое было в её лице в этот миг. Не пустые светлые глаза, не темноватые щёки - тень или, может, просто грязь, которая почему-то никак не сходила... Несомненно, не это. Что-то другое. Но Лили плохо видела. Нет, напротив, без пелены она видела остро, даже слишком остро, так, что глаза начинали болеть. Но она плохо видела. Она не разбирала за полутёмной остротой.
- «Кот-оборотень…» - безучастно выбрала мама, раскрывая книгу.
Она читала медленно. Очень медленно и тихо, слабо, переводя дыхание между строчками. Читала. Едва слышно.
Лили не слушала и не слышала. Ей не хотелось слушать, она не могла. Только и думала, чтобы не дать, не дать себе разрыдаться, и оттого смотрела прямо перед собой неподвижно, боясь пошевелиться. Ей ничего не оставалось, кроме как глубоко дышать. Слабый, сиплый голос звучал хуже всего, что она когда-либо слышала. Она, наверное, больше всего на свете хотела бы как можно скорее встать, и просить маму не читать, не читать... Но боялась. Она смотрела на плохонькое вязание, на лоскутное одеяло, на убогую комнатку и пыль на потолке, на острые тени и затем на книгу... Горло сдавливало воспоминание, Лили горько, тяжело сглатывала, всё без толку. В этот миг, бесконечный серо-полутёмный миг книга казалась Лили настолько до боли, единственно драгоценной, что лучше бы она, честное слово, пропала бы она пропадом.
Несколько страниц в тихом мучении, и маму разобрал кашель. Она пыталась сдержать его, но начала задыхаться и откинулась на подушку, запрокинув голову и захлёбываясь короткими вдохами. Лили вскочила и засуетилась. Засуетилась без толку, то хватаясь за стакан, то обмахивая маму рукой...
Мама перевела дыхание. Сама. Да. Ложная тревога. Это не походило на её болезнь, она подавилась... Лили тоже выдохнула.
Мама была слаба. И сердита. Она вздохнула ещё раз, долго, опускаясь и оседая. Ей хотелось полежать с закрытыми глазами.
- Как ты? - спросила она. Сквозь голос пробился сип, она ещё прокашлялась, - Как... как ты?..
Она кашлянула. Лили тотчас бросило в жар.
- Ну… - волнуясь, она заломила руки.
Глаза забегали по комнате - нигде не было для них утешения. Она должна, должна была тотчас же начать, а не тотчас, так в следующее, в следующее тотчас. Но она никак не начинала. Раскрывала было рот, и впустую вздыхала, и отчаянно теребила руки. Тотчас тянулись, одно за другим, великое множество тотчас, но они проносились, и за них было уже не зацепиться, и чем их было больше, тем только хуже, несусветно, несусветно хуже...
- Лили? - спросила мама,. Повернула к ней голову... Но глаз не открыла. Как будто просто забыла.
- Хозяйка у нас сейчас одна. - выпалила Лили, отчего-то кивая и привставая, - Всё спокойно, - она кивнула, не решаясь ещё сесть, - Очень даже хорошо, спокойно, - кивнула, - Ничего не происходит, тихо, мирно... - кивнула, - Хозяйка... хорошая. Сказала, что скоро поднимет жалование.
- Хорошо. - сказала мама.
Лили села. Она ещё по привычке теребила пальцы... Теребила, оправляя юбку.
Мама лежала, закрыв глаза. Её губы тронула простая, маленькая улыбка. Нежная улыбка, такая, какую Лили доводилось, пусть и редко, видеть прежде...
И в тот момент Лили глубоко вздохнула, набирая воздуха. И сжала руки...
Она говорила много. Враньё завелось, как музыкальная шкатулка, и теперь выходило само, механически. Она звучало как по ноткам, и очень славно, и очень славно, пока играешь, поэтому нужно играть, очень быстро играть и не останавливаться, потому что довольно остановиться... Нет, нельзя, останавливаться никак нельзя. Надо играть. И она играла, долго, скача с темы на тему, и много, много дольше, чем следовало бы, но она боялась, боялась остановиться. И играла на чём умела.
Мама слушала. Лицо её было неподвижно.
Наконец Лили замолчала. Замолчала вдруг - слова кончились. Музыка остановилась. Она медленно опустила руки, выдыхая.
Повисла тишина. Она тянулась очень долго, несколько секунд и после, и после. Мама лежала, и Лили совсем растерялась. Более того, оно испугалась. А тишина была долгой, и Лили молчала, не зная и боясь, боясь шевельнуться или сказать ещё хоть слово... Она покраснела тут же, не зная от чего, покраснела. И сидела, неподвижная, горячо стыдясь, и боясь. И глядя на мамино лицо. Улыбка будто бы и не совсем сошла с него, а только стала... другой. Шире и снова некрасивой, кривой, как у Риты.
- Мам?.. - прошептала Лили .
Ответа не было.
- Мама!
Вскочив, вскочив так тихо, как только можно, Лили тронула её за плечо...
Мама спала. Она глубоко дышала, а губы её застыли в улыбке.
Лили улыбнулась тоже, не веря себе. Чтобы не вздохнуть громко, не ахнуть, поскорее прикрыла себе рот рукой. И села снова, подобрав ноги. И сидела так долго, недвижно, глядя на улыбку и слушая мерное, чуть хриплое дыхание. Тихое. Более быстрое, всхлипывающее на вдохе.
Прошёл, быть может, час. Полтора, быть может. Непросто рассудить без стука часов. Похоже, Лили и сама задремала на минутку..
Когда мама проснулась, она долго моргала на свет и на потолок. Осмотрела паутинки, и тумбочку, и стакан. Затем нашла глазами Лили. И долго, тихо рассматривала её. Рассматривала, приподнимаясь. И Лили тоже рассматривала, растерявшись. Потом улыбнулась, обняла её за плечи и расцеловала.
Мама просияла, несмело обнимая её в ответ.
Скоро Лили засобиралась. Ей нужно было поспеть на поезд.
Мама долго прощалась, они обнимались, и обнимались снова. Мама охотно поднялась, и прошаркала с Лили до двери, поддерживая её под руку и всё показывая, и суетясь, и нежничая. Так, опираясь и подгоняя друг друга, они очень, очень быстро доковыляли до «передней», и там мама выпустила её руку, и взялась поскорее подать ей туфли, и стала поспешно искать их, и сердиться.
Лили засмеялась, расстёгивая и заново застёгивая ремешок на своей туфле.
Мама выпрямилась. Всплеснула руками и стала браниться, торопить её, и совать ей старые журналы, и газеты, и многое, многое, что только могло влезть в руки... Только выдохшись, остановилась. Перевела дух, ворча под нос какую-то смутно знакомую поговорку.
- На вот, ленточку возьми, - она протянула кусочек красной швейной ленты, всё ещё копаясь в тумбочке, - Я не знаю, пусть косички... Не любишь ты разве косички?
Лили промолчала.
- У меня обрезаны волосы. - засмеялась она, проводя по овечьим кудряшкам.
- А? - мама не поверила. Поглядела, - Ёлки-палки...
Она рассмеялась. Лили смеялась тоже.
- Ну так... - проворчала мама, возвращаясь к тумбочке, - Ну ты хоть журнал возьми. Хороший журнал, буду выписывать... Хороший такой журнал, и для дома... На-ка, вот ещё - новости, новости знать надо. «Хочу всё знать». Всё хочу знать... Вот так...На-ка, вот... И ещё вот эту, здесь про... здесь очень интересно про сахарную свёклу. На, на, держи.
Лили стояла в дверях, ещё не разогнувшись после туфли, двумя руками прижимая к животу вывёртывающиеся газеты. И ещё смеясь про себя.
Так они постояли,, глядя друг на друга. Лили держала глаза широко открытыми. Мама улыбнулась. Дочка ответила тем же.
- Мы справимся, - вот и всё, что она сумела произнести.
- Так. - кивнула мама.
Всё ещё улыбаясь, они нежно обнялись, и мама закрыла дверь, несколько раз повторив прощание, и торопя. Даже когда дверь закрылась, он ещё желала что-то ей вслед. И желала ещё, уже возвращаясь к кровати.
Лили осталась одна..
Выпрыгнув час спустя из попутки, пройдя по пыльной дороге до станции и поднявшись на одинокий перрон, Лили поглядела на жёлтую бумагу. На ней были крупно, чёрными газетными буквами написаны названия городов, разных и много. Они выстроились ровными рядами, на выбор, как бутылки лимонада - выбирай любую. Названия длинные и короткие, иногда двойные, а иногда итальянские. И было их невообразимо много Лили даже никогда и не знала столько названий. Многих она не знала. А туда шли поезда. Такие же, как её, тоже чёрные, тоже с людьми, тоже с подушками подмышками. Самые что ни на есть такие же поезда. Только они ехали не туда. А куда-нибудь в Италию. В тёплую Италию, чтобы ходить нам по красным доскам и плавать в море. Или на север, чтобы трудиться в какой-нибудь конторе и кататься на лыжах. Самые настоящие всамделишные поезда. Но они все отправлялись в другое время и были, ясное дело, чёрт те как дороги. И потом, названий этих она совсем не знала. А было бы славно. Как, однако, славно...
Лили села на пыльную скамейку. Было пустынно, и на перроне стояла тишина, только где-то там, сзади пели птицы и светило солнце.
На бордюре у дежурки лежала жёлтая, рваная, как мочало, кошка. Лили подняла мелкий камешек с земли и со стуком бросила в бордюр. Он подпрыгнул, звякнув и чиркнув. И шлёпнулся. Тогда она бросила другой, ещё один, позвонче. И согнала наконец кошку. Та зашипела, скрючилась, выгибаясь, и уползла в тень.
Лили осталась одна. Она сидела на скамейке, разложив кругом себя мятые старые газеты.
Слева, едва-едва не достигая скамейки, светило солнце. Оно падало прямо на пол, рыжее, как блинчик. И в нём совсем не было пыли - оно валялось на полу, такое тёплое, и никто не поднимал его. Никто даже не замечал, оно лежало бесхозное!
Лили подвинулась по скамейке, и попыталась сесть поближе, сесть прямо на солнце, но ног не хватало. Тогда она вытянула ноги и осталась сидеть так, как кукла, чтобы грелись хоть туфли.
И вот. Подул ветер, и солнце скрылось в одночасье. Газеты зашуршали на скамейке, трепыхаясь и шелестя, как бьющиеся рыбы.
Лили медленно опустила ноги. Топнула ими, и стукнула кулаками, и тихо зарычала сквозь зубы, трепля волосы... Потом затихла. И тихо заплакала. Скоро заплакала и громко. И съёжилась, закрывая лицо руками и кривясь, как обезьяна. Всё ещё выставляя на всякий случай одну ногу.

Две женщины с корзинами у неё за спиной что-то тихо говорили про Сингапур.