Капитан, колдун и я

Глава 1 Соль

– Тёть Валь, здрасьте! Соли у вас не найдется?

«Опять ты, горе луковое? Ты угомонишься когда-нибудь?»

Перед Валентиной Степановной, кандидатом филологических наук, преподавателем стилистики русского языка в одном из ведущих вузов страны, стоял сосед по лестничной клетке. Взъерошенный, как мокрый воробей, однако преступно бодрый для времени, которое у честного, работающего люда принято называть «ранью собачьей». Ни капли смущения в связи с собственным вопиющим поведением на лице его обнаружено не было.

Ну, если только граммулечка – под лупой, может, и разглядишь. Если очень постараешься.

Выглядел парень жизнерадостно и энергично, в отличие, как она подозревала, от нее самой, десять минут назад расставшейся с подушкой и одеялом. Да что уж там? Бросить взгляд в зеркало перед тем, как открыть этому обормоту дверь, она успела. И отражение в который раз успело ей бестактно намекнуть, что лучшие годы жизни миновали. Дряблые щеки, грузные, опухшие веки и разбегающиеся во все стороны лучики «гусиных лапок», мешки под глазами, кожа в заломах, всклоченная со сна шевелюра с нитями седины; повидавший всякое, всем своим уставшим видом сообщающий, что своё уже отслужил, халат. И вишенкой на торте – обвисшее пузо, которое и животом-то назвать язык больше не поворачивался. Неотразима! В кавычках, конечно же.

И вот в таком виде она оказалась вынуждена предстать перед гостем. Пусть на пороге стоял человек, выросший на ее глазах – буквально, а неважно! Валентина Степановна относила себя к той породе женщин, которые даже на помойку при параде выходят, к той породе женщин, которые не могут себе позволить явиться пред чужие очи в расхлябанном, разобранном состоянии. А тут… Форменный беспредел творится! Знает, засранец, что ей в институт к первой паре, и что она, стало быть, к шести утра уже проснулась.

— Соли? — переспросила Валентина Степановна с тем выражением лица, какое обычно приберегала для первокурсников, путавших деепричастный оборот с обстоятельством образа действия. — В семь утра?

— Без пяти, — добросовестно уточнил сосед и, как будто желая окончательно добить ее своей непосредственностью, улыбнулся. Широко так, солнечно, беззастенчиво. — Я яичницу поставил, а соли — шиш. Вот и подумал…

«Он подумал! Господи, дожили».

Подумал он. Это создание, которое еще лет в десять совало в розетку шпильки из маминого пучка — из чисто исследовательского интереса, разумеется, — теперь, оказывается, думать научилось. Да не просто думать, а думать в такую пору, когда у порядочных людей мыслительный процесс запускается не раньше второй чашки чая.

Вслух, однако, она сказала другое:

— А заранее подумать, что соль имеет обыкновение заканчиваться, было, надо полагать, ниже вашего человеческого достоинства?

— Тёть Валь, ну не ругайтесь, — протянул он с тем обезоруживающим простодушием, за которое его, по-хорошему, следовало бы однажды придушить подушкой. Чисто в воспитательных целях. — Я потом отдам. Даже две пачки куплю. Клянусь.

— Не надо мне ваших клятв. Последний раз, когда ты клялся, у Петровны на втором этаже сгорел электрический чайник.

— Так это ж не из-за меня.

— А из-за кого? Из-за глобального потепления?

Сосед развел руками. Вид у него при этом сделался такой невинный, что любой посторонний, не знакомый с его биографией, немедленно проникся бы сочувствием и, пожалуй, еще и сахаром в придачу снабдил. Валентина Степановна на подобные уловки не поддавалась. Слишком давно знала этого проходимца. С тех самых пор, как он в коротких штанишках бегал по двору, объедал соседские абрикосы и клятвенно уверял, что «это не он, это птицы поклевали».

Она уже собиралась развернуться, пойти на кухню и выдать просителю искомое — не оставлять же человека в самом деле без соли, пусть и заслуживает, — как из глубины квартиры донесся глухой, крайне неодобрительный звук. Такой звук мог бы издать старый комод, если бы ему вдруг пришло в голову выразить гражданскую позицию. Следом послышалось шарканье, потом стук — размеренный, сердитый, с паузой, как будто кто-то шел, опираясь на трость.

Валентина Степановна едва заметно подобралась.

Сосед, по счастью, ничего не понял. Или сделал вид, что не понял. Стоял себе на пороге, щурясь от света в коридоре и явно раздумывая, не стоит ли заодно стрельнуть еще и хлеба, раз уж такая оказия.

— У вас там все нормально? — спросил он.

— А с чего бы у нас было ненормально? — слишком быстро отозвалась она.

Шарканье между тем приблизилось, и из-за угла коридора показался Степан.

Домовой был в наихудшем расположении духа, какое только может позволить себе почтенное существо, прожившее в одном доме больше, чем некоторые государства на политической карте мира. Мохнатые седые брови его сошлись к переносице так плотно, что под ними, казалось, могла бы спрятаться мелкая нечисть. Сухонький, скрюченный, в старенькой жилетке, надетой поверх длинной, до колен, рубахи, он сердито стукнул тростью о пол и уставился на гостя так, будто тот лично был виновен во всех бедах последнего столетия — от сквозняков до падения нравов.

К счастью, для посторонних глаз Степан являлся существом малоприметным. Не то чтобы совсем невидимым — нет, при желании, особой чувствительности и крайне неустойчивой психике его можно было углядеть боковым зрением, принять за тень, за морок, за старика из соседнего подъезда, который невесть как забрел не туда. Но впрямую, в полном своем домовом достоинстве, он показывался только своим.

Сосед же лишь поежился и машинально потер шею.

— Сквозит у вас, — заметил он. — Прямо холодом потянуло.

— Это от твоей беспардонности потянуло, — буркнула Валентина Степановна и, повернув голову, бросила на Степана предупреждающий взгляд.

Тот в ответ еще раз стукнул тростью и проворчал себе под нос:

— Ходют, ходют… С утра пораньше, без стыда, без совести, без хозяйственного инвентаря. Соли у него нет! А голова на что? Для красоты, что ли?