Капкан

Маска жертвы

Девушка открыла дверь кабинета. Сегодня у нее был урок с десятиклассниками. До звонка оставалось пять минут — она разложила на столе распечатки, поправила штору, впуская весеннее солнце. Тонкие лучи скользнув по партам, заиграли на стене, где висела старая карта, и разбавили серую школьную скуку на тёплые пятна света. В классе пахло мелом, сухой бумагой и едва уловимым ароматом свежести из приоткрытой форточки.

Вскоре потянулись ученики. Здоровались, садились, перебрасывались фразами, звонко смеялись над чем-то своим. Кто-то уронил рюкзак, кто-то листал тетрадь в поисках домашнего задания — привычный, уютный шум, от которого на душе всегда становилось спокойно. Она кивала им, улыбалась краешками губ, а сама краем глаза следила за дверью. Каждый скрип, каждый шаг в коридоре отдавался где-то под рёбрами липкой тревогой.

«Только бы не пришёл. Только бы сегодня его не было, прошу тебя, Господи», — молила она, глядя на солнечный блик, дрожащий на полировке стола.

Ученики, почувствовав её напряжение, спрашивали о самочувствии учителя. На мгновение она улыбнулась искренне, почти забыла о предстоящей буре.

Звонок прозвенел резко, пронзительно — казалось, его звук разрезал тишину на тысячи осколков, которые со звоном рассыпались по шумным коридорам. И сразу же, будто только этого сигнала и ждали, — щелчок двери.

Он вошёл без стука. Не поздоровался, только коротко кивнул — так кивают знакомым, когда не хотят тратить лишних слов. Свет из окна упал на его фигуру, высветлил тёмные волосы, скользнул по острым скулам, задерживаясь на губах, тронутых всё той же лёгкой усмешкой. Он прошёл к своему месту неторопливо, уверенно, будто сцена принадлежала ему. Вторая парта, посередине.

Ремиль вёл себя так, будто школьные правила писаны не для него. На уроках мог не вставать, когда входил учитель. Сидел, развалившись на стуле, и смотрел с лёгкой усмешкой, будто наблюдал за цирком. Отвечал лениво, но всегда в точку — умный, слишком умный для своих лет. Двойки ему не ставили. Классная руководительница вздыхала, завуч отводила глаза, директор делал вид, что ничего не замечает.

— Теперь, Бэннишев, вставай.

— Конечно. Без проблем.—мягко проговорил он

— Ты к себе домой пришел? Я твоя подружка, чтобы ты кивнул и сел, не поздоровавшись?

—Прощу прощения. Исправлюсь.— с издевкой проговорил он, затем вышел, зашел, поздоровался как следует, и только тогда девушка разрешила ему садится.

Весь урок она ловила на себе его взгляд. Серые, глаза смотрели холодно и в то же время с этим его вечным хитрым прищуром, от которого внутри всё сжималось.

«Бесишься, что я так тебя унизила перед всеми, не так ли?» — усмехнулась она про себя, — «Странно, что он спокойно послушался и сел на свое место. Мне рассказали про него страшные сказки».

Она старалась не смотреть в его сторону, но кожей чувствовала эту сверлящую точку где-то между лопаток. Когда поворачивалась к доске, когда писала схему, когда объясняла новый материал — он не отвлекался. Не листал учебник, не перешёптывался с соседом. Просто смотрел и слушал учителя.

После объяснения темы она пошла по рядам — раздавать листовки с заданиями. Подходила к каждой парте, клала листок, шла дальше.

Девушка старалась двигаться быстро. Опустила листок на край стола, почти бросила, и уже отдёргивала руку — но не успела. Очень нежно, кончиками двух пальцев он провел по тыльной стороне ладони. И задержал их на секунду дольше, чем бывает при случайном касании.

По коже пробежал холод. Она резко вскинула голову и посмотрела строгим взглядом ему прямо в глаза.

— Извините, — сказал он тихо, одними губами.

Серые глаза смотрели на неё в упор, и в них не было ни капли сожаления. Было что-то другое. Он не отводил взгляд — буравил, прожигал, смаковал её растерянность. В глубине почти прозрачных зрачков плескалось торжество. Он знал, что она ничего не сделает. Знал, что будет молчать. Знал, что эта секундная слабость — его маленькая победа, и наслаждался ею, как гурман наслаждается редким вином. «Что ты ещё придумаешь?» — читалось в этом взгляде. «Как ещё попытаешься спастись? Мне будет интересно наблюдать».

Она отдёрнула руку. Листовки в её руках дрогнули. Она сжала стопку сильнее, заставляя пальцы не выдавать дрожь. Ладонь в том месте, где он коснулся, горела. Как и лицо. Было стыдно. Хотелось накричать на него. Но это только усугубило бы ситуацию.

Урок практический подходил к концу, ребята заканчивали самостоятельную работу, и сейчас должны были прозвучать последние минуты, чтобы подвести итоги и объявить оценки. Учитель повернулась к девочкам. Спросила кто в их классе староста. Милая девочка, с большими глазами подняла руку.

— Я староста, — мягко ответила она.

—Отлично, собирай листовки. — И тут краем уха ей послышался смешок, и она сразу поняла от кого. Но не стала обращать на это свое внимание.

Девочка сделала как ей сказали, положив возле рук учительницы на стол бумажки, она села на свое место. Тут послышался голос:

—Мое не забрала,—обратился он к милой девушке

—Ты мне ее и не отдавал.

— Я отвлекся и забыл отдать,— он остановился у края стола. Наклонился, сокращая расстояние между ними. Тёплый воздух коснулся щеки. В нос ударил знакомый запах — дорогой парфюм с нотами бергамота и тёмного дерева.

«Господи, он в этих духах купался, что ли?», — пронеслось в голове, пока в лёгкие заполняла очередная порция его парфюма. Он оставался спокойным, несмотря на провокацию: вытянутое лицо, чёткая линия челюсти, светлые холодные глаза из-под тёмных прядей. Этот мелкий смотрел так, словно заранее понимал, на какие слабые места надавить, и делал это без тени сомнений — нагло и уверенно.

— Неплохая попытка, но это тебе не поможет! — проговорил он, ожидая её реакции.

От сильного удивления её брови поползли вверх. Он нагло наклонился ещё ближе и тихо, почти ласково добавил:

— Не смотри на меня такими глазами.

Девушка поняла: чем больше она реагирует, тем сильнее его это заводит. Он просто ждёт, когда она сорвётся, чтобы получить ещё порцию её страха. Она решила не давать ему этого удовольствия.