Капкан для лисички

Глава седьмая, в которой случается недопонимание

По моему глубокому убеждению, одним из самых важных умений в жизни каждой девушки должно быть умение мягко и ненавязчиво менять тему разговора.

- Тоня, радость моя ненаглядная, - возгласила я на всю квартиру, как только закрыла за собой входную дверь. - Я прям чувствую, как ты жаждешь мне что-то рассказать!

- Жажду! - согласилась троюродная, показываясь из своей комнаты. - Сейчас я тебе в красках расскажу, что бывает с растяпами, которые трубку не берут и валандаются целый день непонятно где, не предупредив родных!

Я замерла, а потом заискивающе улыбнулась и, чуть наклонив голову, произнесла:

- Тонюш, честное слово, такой день насыщенный, не то что на телефон - на часы времени взглянуть не было.

- Мне можешь не говорить, - небольшая, но очень зловещая пауза. - Матери лучше расскажи.

От жеж Йожки-матрешки! Мать! Со всеми этими приключениями на маленький рысиный хвостик я совершенно забыла отзвониться маме. Что-то грядет. Хвост в подтверждение нехороших предчувствий нервно дернулся и прилип к ноге. Точно что-то грядет. Пожалуй, перед тем как звонить, лучше надеть каску.

- Вот блин… - только и сказала я, после чего под ехидную усмешку совушки скинула ботинки, куртку, бросила сумку и умчалась в свою комнату с телефоном в вытянутых руках, как Данко с сердцем, уповая, что одышка отвлечет маман от разделывания собственной кровиночки и шерстиночки.

Когда, спустя полчаса телефонного разговора, пять минут из которого были чрезвычайно строгими, десять ушли на отчет, а пятнадцать на спле… на то, чтобы ввести дочь в курс творящихся в общине дел, я появилась в кухне, сил хватило только на то, чтобы упасть на стул.

- Живая? - сочувственно спросила Тоня, сидящая напротив с кружкой чая.

- Едва-едва, - честно призналась я.

- Я жаркое в горшочках приготовила. Будешь?

Ответить я не успела. Несчастный недокормленный жестоко игнорируемый на протяжении целого дня желудок издал горестный бульк.

- Понятно, - улыбнулась совушка.

Через несколько минут передо мной на подставке стоял исходящий паром глиняный горшочек и лежала деревянная ложка. У Тони жаркое мы ели только так: деревом из глины, чтобы, значится, не отрываться от корней. Ну и ощущения интересные. Мне нравилось.

Дождавшись, когда я доем и прошепчу самое счастливое на свете «спасибо», Тоня убрала горшочек, поставила чайник на плиту, достала две большие кружки и снова вернулась к столу.

- Томуль

- М? – выдавила я, чувствуя, как веки набирают весомости, обоюдно стремясь к долгожданному свиданию.

- Ты вещи кинула и убежала…

- Тонь, чесслово, я уберу. Вот сейчас еще десять минут посижу и уберу, - пообещала я троюродной.

- Уберешь, конечно, но я сейчас не о том, - фыркнула совушка.

Я заинтересованно сфокусировала взгляд на сестре.

- Ты убежала, а у тебя из сумки вот что выпало, - пояснила она и протянула темный листок с алой надписью. – Что это?

Я хихикнула.

- А это, представляешь, какой-то чудик у нас в университете стряпает и потом вешает на стенд. Оленька рвет и мечет. Обещала заставить сожрать этого художника собственное искусство.

- Тома, это очень нехорошо, - нахмурилась совушка.

- Оно, конечно, может, и не хорошо, но Оленька за такие выверты от декана получает, мол, что же вы, президент студсовета, дисциплину не поддерживаете, а вдруг проверка, а у нас на стенде красуется вот это вот? Так что лично я в этом деле целиком и полностью за линчевательную справедливость.

- Да я не об этом! – покачала головой Тоня. – Пусть хоть кило бумаги сожрет. Мне все равно. Только вот это, – троюродная потрясла листком, – явный намек на дуалов, понимаешь?

Я нахмурилась.

- Да ну? - мне никак не верилось в такое.

- Ну да! Сама посмотри: нелюди, звери в человеческом обличье, - сестра ткнула мне в нос неоспоримые факты.

Я отодвинулась от листка.

- Да мало ли, чего больные на голову пишут.

Сказала, а самой стало неуютно. А вдруг и правда?

- Мало – не мало, а общинским это обязательно нужно показать. Лучше перебдеть, чем недобдеть, - припечатала Тоня, а я кивнула, соглашаясь.

Хорошо все-таки, что совушка меня сначала накормила, а потом разговор завела. После таких предположений мне бы точно кусок в горло не полез.

Листовку нужно было показать старшим в общине. В идеале – Ростиславу Алексеевичу, но к нему ни я, ни, тем более, Тоня идти не хотели. Поэтому решено было передать выкидыш народного творца Геннадию Захаровичу. И задача эта автоматически возлегла на меня, потому что «ну ты же все равно с Геннадиевичем общаешься, вот и передашь». А я что? Я ничего. Я согласная. На том и разошлись.

Неделю, как мы договаривались с Риммой, я не выдержала. Почувствовав в себе бурление силушки богатырской, я отправилась в «лапу» в первый же свободный день. Морозы трещать прекратили, так что уличные вольеры больше не зияли пустым пространством. Теперь в каждом сидели хвостики разной степени жизнерадостности. Самую дальнюю клеть занимал Грозный. Он лежал на деревянном настиле в расслабленной позе. Виляния хвоста не было и в помине, а глаза зорко отслеживали каждое движение в радиусе десяти метров.