Капулетти: начало вендетты

Глава 3

– Дети мои, имплювий не для этих целей придуман! – услышали мы вдруг добродушный голос отца.

Юлий Тит Капулетти собственной персоной шёл к нам со своей любимой серебряной чашей в руках. Она была выполнена искусным мастером, которому удалось украсить её стенки виноградными листьями.

Папа любил красоту в каждой детали, во всём, к чему прикасался. Высокий, совсем ещё не обрюзгший, но уже седовласый. Он держался достойно в своей белоснежной тоге с синей окантовкой.

– Пап! Ты как всегда вовремя! – улыбнулась я ему приветственно, – Иди к нам!

Отец пожал плечами и тоже залез прямо в сандалиях к нам в воду.

– Ну, если ты просишь! – сказал он, чуть хохотнув.

Но брат засмеялся громче и никак не мог остановиться.

– Что с ним такое? – попытался понять папа, но я объяснить это не смогла. Самой было любопытно, что его так развеселило. Явно не то, что хозяин домуса так просто залез с ногами в воду!

Мы немного подождали, а потом услышали от Амадея:

– Пап, мы с Джулией тут беседовали о свободе и истинной власти.

– Ого! – перебил его Юлий, искренне удивившись содержанию нашей беседы, – Неужели водные процедуры способствуют таким возвышенным дискуссиям?

– Может быть, – ответил брат, не переставая улыбаться, – Я пытался объяснить Джулии, что власть в этом мире принадлежит мужчинам только формально, а всем на самом деле управляют женщины, потому что вертят нами как хотят... И тут ты являешься и по первому же её зову лезешь в воду прямо в сандалиях! Спасибо! Ты ярко продемонстрировал мою мысль!

– О времена, о нравы! – улыбнулся до ушей отец, блеснув глазами, и хорошенько отхлебнул из чаши.

Я стояла и смотрела на него в оба глаза. Но продолжения не последовало. Старший Капулетти только уставился на собственный мозаичный портрет и замолчал, любуясь то ли мастерством исполнения, то ли собственной персоной.

Пришлось посмотреть на Амадея. Тот пожал плечами, ещё шире улыбнулся и шёпотом произнёс, подмигнув мне своим иссиня карим глазом:

– Молчание – знак согласия!

Что оставалось делать? Я только вздохнула и тоже уставилась туда, куда устремил взоры кормилец.

– Пап, ты здесь так на деда похож! – сказал вдруг Амадей, чуть склонив голову набок.

– Куда там! – медленно и отрицательно покачал головой отец, – Он был воином, а я... Я просто его наследник.

Вот такие настроения моего папы мне никогда не нравились. А потому я на него напала:

– Ну нет! Ты сам часто повторяешь: «Отрицание – не есть доказательство»! Ты ничем не хуже деда! Да, он был воином. А ты – мудрый управитель! Ты расширил пределы наших владений, наших виноградников. Твоё вино поставляют к столу императора и всех знатных людей на побережье Внутреннего моря. Разве это не достижение? Дед проливал красную кровь, а ты – красное вино! Как по мне – ты лучше него!

Амадей начал хлопать в ладоши. Моя пламенная речь его явно вдохновила.

Папа нежно обнял меня одной рукой и погладил по щеке другой, заглядывая глубоко в душу через мои глаза:

– Умница, доченька! Вот так и должны вести себя женщина, когда мужчине рядом с ней почему-то становится грузно на душе! Поздравляю! Ты почти сдала экзамен!

– Какой такой экзамен? – нахмурилась я нешуточно, хоть мне это катастрофически запрещалось ввиду опасности появления преждевременных морщин.

– Тот самый! – поддакнул Амадей.

– Ты готова стать женой и матерью, доченька моя, – еле вымолвил папа, сглатывая что-то трудносглатываемое. По его лицу совершенно невозможно было определить – радуется ли он озвученному факту или страшится его.

– А ты готов меня потерять? – с отчаянной безжалостностью выпалила я ему прямо в раскрытую душу свои немилосердные слова, – Кому ты собрался меня отдать? Меня! Твою единственную дочь!

Он содрогнулся всем телом от такой неожиданной пренебрежительности к традиции во всём повиноваться воле отца. Несколько раз моргнул, и в его огромных добрых глазах вдруг промелькнула молния боли, а страдания выплеснулись скупой слезой. Папа опустил плечи и тихо произнёс:

– Я готовился к этому моменту восемнадцать лет. С самых первых дней, как я впервые увидел тебя, во мне сразу поселился страх потерять тебя. И чем старше ты становилась, тем сильнее крепла моя любовь к тебе и этот ужас перед расставанием.

Мне было жаль его до боли! Всё, что он говорил, было абсолютной правдой, я знала это каждый день моей жизни. И вот теперь этот жуткий миг для него настал .

– У нас говорят – «Любовь и кашель не скроешь». Это правда, пап, – сказала я ему тихонько, – Ты меня всегда любил и будешь любить дальше. И мне точно так же, как и тебе, не хочется расставаться. Так зачем же терзать друг друга без причины? Я соглашусь выйти замуж за того, без которого не смогу жить. Кого полюблю на самом деле. Но если ты отдашь меня первому встречному, разве это не сделает мне больно? А если это так, то больно будет и тебе самому!

Юлий Тит Капулетти вытер слезу, прочистил горло и произнёс совсем другим голосом, смотря чуть выше моих зрачков, куда-то под брови:

– Конечно, родная! Никто тебя не отдаст за первого встречного. Но Филипп Люциус Монтекки – благородный и достойный мужчина. Я выбрал его тебе в супруги. И... ты научишься быть счастливой рядом с ним.