Капулетти: начало вендетты

Глава 4

Пока я пыталась вдохнуть хоть сколько-нибудь воздуха после этих слов папы, в моих широко раскрытых от ужаса глазах мелькнуло что-то белое. А потом и залаяло. Конечно! Это мамина любимица – мальтийская болонка Фидо.

У этой собачки была странная привычка – как только меня видела, так сразу и бросалась ко мне на колени, чтобы я обязательно приветствовала её, подняв на руки.

Ничего не оставалось делать – приходилось менять объятия Юлия Тита Капулетти на обнимашки с просто Фидо. Я быстро подошла к краю имплювия и вовремя успела поймать лающий белый шарик шерсти, который уже готов был добираться ко мне вплавь.

– Фидо! – обняла я собачку и тихо спросила, – Ты ведь меня никогда не обидишь, правда? Ты ведь не человек...

В ответ болонка только преданно задышала и осторожно лизнула меня в подбородок, глядя мне прямо в глаза, а не в подбровье.

– Антония, душа моя! – услышала я возглас папы и посмотрела в ту сторону, куда раздалось приветствие.

Моя мама – одна из прекраснейших женщин Вероны. Статная. Строгая. Черноволосая, даже без намёка на седину. В безупречной белоснежной столе из индийского хлопка. Её витую причёску дополняли золотые украшения. Тяжёлые серьги, ожерелье, браслеты и кольца были из этого же драгоценного металла. Она вся являла собой какой-то сияющий атрибут этого домуса, атрибут могущества и власти Юлия Дионисия Капулетти. Её выдали замуж за папу, когда ей было 15, а ему 33. И у меня никогда не хватало смелости спросить – научилась ли она быть счастливой с ним или нет. По крайней мере, улыбку на её лице я видела крайне редко...

Мама двигалась с достоинством и изяществом так естественно, что всем было сразу понятно – она не играет роль, это её натура – быть львицей в обществе. И у неё это действительно получалось. В её присутствии люди и будто сама атмосфера менялись.

Однажды я была на площади, когда там вдруг появился император. Люди моментально изменились – замолчали и стали гораздо серьёзнее. Так бывает и с мамой – как только она появляется, все и всё вращается теперь только относительно её личности.

И почему-то сразу же мне вспомнились сегодняшние слова Амадея о том, что истинная власть находится в руках женщин. Что ж, относительно Антонии это можно было вполне утверждать. Любое её желание было законом для отца. Хотя снаружи он и играл роль патриарха, но перед ней просто таял. И, к слову сказать, только перед ней. Остальные трепетали уже перед ним. Интересно, могло ли это быть следствием того, что он пытался всю жизнь искупить перед ней свою вину за то, что невесту отдали ему совершенно против её желания? Ведь он был на самом деле искренним человеком и просто шёл на поводу у традиций, которые очень редко кто осмеливался нарушать.

Мама измерила взглядом нашу троицу, стоящую по щиколотки в воде, но даже бровь не подняла. Просто прошла к Фелиции и поздоровалась с ней ласково. Та улыбнулась ей в ответ, показала свою вышивку и пожелала хорошего дня.

В помещение вошёл и Силий со своей кифарой, готовый служить хозяйке.

– Антония! – ещё раз произнёс с нежностью отец, вылезая из воды и стряхивая её с сандалий, – Ты очень вовремя! К нам сейчас прибудет гость, о котором мы с тобой беседовали на днях.

Мама медленно повернулась к отцу и спокойно ответила:

– Хорошо. Угощение в триклинии уже готово. Столы накрыты. Я пригласила дополнительных музыкантов.

Мы с братом тоже выбрались из имплювия и подошли к родителям.

Мама повернулась ко мне всем телом и сделала шаг навстречу.

– Джулия, дочь моя, – она поправила мой сбившийся непослушный локон, потом золотую цепочку на шее и тунику на плече. Она смотрела на меня, совсем незаметно склонив голову набок, будто оценивая товар перед покупкой, что меня, безусловно нахмурило. Она улыбнулась и продолжила деловым тоном, – Не стоит волноваться, дорогая! Женитьба – это просто часть жизни. Мы с тобой это всё часто обсуждали.

Раньше я никогда бы не позволила себе перебивать маму. Но почему-то в этот раз осмелела:

– Обсуждали. Да. Но, видимо, недостаточно!

В помещении зазвенело тишиной. Все посмотрели не на меня, а на маму. Но та, со свойственной ей царственной невозмутимостью, только легонько улыбнулась краешками губ и уронила:

– Мой львёнок подрос. Это очень хорошо. Просто скажи мне, что тебя волнует?

Я подняла глаза и прямо посмотрела в её, хоть мне это тяжело давалось делать прямо при всех. Но ничего нельзя было изменить – нужно было взрослеть.

– Мама. Я не знаю этого человека! Как можно просто взять и согласиться на то, чего не знаешь? Раньше мне всё это казалось чем-то далёким и немного сказочным. Но сейчас... Сейчас сюда зайдёт совершенно незнакомый мне человек. Он оценивающе посмотрит на меня, что-то обо мне подумает, потом поприветствует, мы вместе поедим, послушаем песнопения... и всё! Вы отдадите меня этому незнакомцу навсегда? И только потому, что «так принято», «у нас такие обычаи»?!

Я внимательно следила за реакцией её души, отражающейся в этих бездонных глазах. И была счастлива увидеть в них сострадание. Наверняка она понимала тот ужас, в который меня сейчас ввергали человеческие традиции, ведь её точно так же выдавали замуж за папу.

– Джулия, дочь моя, – серьёзно и твёрдо ответила Антония, – Мы не выбираем время появления на свет. Мы не выбираем, в какой семье родиться. И мы не выбираем себе мужа. За нас это делают наши мудрые отцы. Просто доверься и потерпи. Неужели ты думаешь, что твой любящий папочка выбрал тебе что-то плохое?