Карантинная планета

13. Планета Тетра

Глава 13. Планета Тетра

Это не был вид из иллюминатора. Это был взгляд в раскалённое нутро звезды, вывернутое наизнанку. Тетра не горела — она испарялась. Континенты угадывались под кипящей пеленой чёрного дыма, прорезанного снизу ядовитыми оранжевыми всполохами магмы. Воздух в рубке, несмотря на рециркуляторы, пах озоновой горечью коротких замыканий и далёким, сладковатым смрадом горелой органики.

Лео впивался пальцами в поручень у главного коммуникатора. Его копыта, обычно твёрдо стоящие на палубе, чуть пружинили от едва ощутимой, зловещей вибрации, пронизывавшей всю броню флагмана — глухой гул умирающего мира.

— Мать, — его голос, обычно низкий и ровный, был сух и хрипл, как скрип углей. — Мы на орбите Тетры. Все малотоннажные транспорты с выжившими ушли на Трон. Космопорты будут забиты под завязку.

Он не видел голограмму императрицы. Он видел всплывающие в памяти картины: переполненные коридоры орбитальных лазаретов, блестящие от антисептика и крови полы, стеклянные взгляды обожжённых.

— Идём под землю. Режем всё, что можно резать. Экскаваторы, плазморезы, бурильные установки уже на поверхности. В столичном секторе пробиваемся к метро, к системам гражданской обороны.

Его слова казались бессмысленным шумом на фоне этого апокалипсиса. Но говорить было необходимо. Чтобы сохранить нить связи с тем, что ещё называлось реальностью.

Голос императрицы в наушниках был тише шипения помех, но каждое слово падало, как заклёпка в броню:
— Сын. Назначаю тебя командующим всеми силами в системе и главой штаба эвакуации. Полномочия — абсолютные. На тебя смотрят. Не подведи.

Фраза «абсолютные полномочия» обожгла тяжелее, чем жар с поверхности. Он лишь кивнул, ощущая, как смыкается стальная обойма ответственности.
— Принято.

Поверхность Тетры. Граница «вечерней» стороны.

Вечера не существовало. Был лишь вечный, удушливый полумрак, подпитываемый снизу багровым свечением раскалённой породы. Воздух, даже сквозь фильтры скафандра, обжигал гортань — смердящая смесь сероводорода, расплавленного полимера и того отвратительно-сладкого запаха, источник которого лучше не представлять. Лео заставил себя дышать ровно, механически.

Три десантных крейсера, похожие на израненных левиафанов, с рёвом опустились в море оплавленных руин, взметая вихри раскалённого пепла. Шлюзы, шипя, распахнулись, извергая не солдат, а технику: гусеничные бульдозеры с рёвущими двигателями, юркие сапёрные машины с хищными щупальцами манипуляторов, грузовики с блестящими бурами. Скрип металла по камню сливался с оглушительным гулом планетарной агонии.

Десантники в тяжёлых защитных костюмах, неуклюжие и стремительные одновременно, уже бежали к едва угадываемым очертаниям под обломками — к заваленным порталам метро, к вентиляционным решёткам подземелий. Каждое их движение было лишено чего-либо лишнего. Каждая секунда на поверхности отмерялась тиканьем невидимого метронома смерти.

Лео в лёгком командном скафандре ступил на аппарель. Волна сухого жара ударила в лицо, заставив щуриться даже сквозь затемнённый визор. На горизонте, там, где должно было быть «утро», начало разливаться сиреневое пятно — предвестник испепеляющей волны. У них оставалось часов восемь. От силы.

Создание щита.

На орбите разворачивалась своя, хрупкая и грандиозная операция. Торпедоносцы, стремительные и хрупкие, выпускали в пустоту не смерть, а свёрнутые тугие цилиндры. В безвоздушном пространстве они раскрывались в гигантские, трепещущие серебряные полотнища, которые тут же начинало трепать и сносить солнечным ветром. Они рвались, сворачивались, но их было тысячи, десятки тысяч. Фрагмент за фрагментом, над зоной высадки начал формироваться призрачный, мерцающий купол — первый рукотворный щит против ярости звезды.

Затем в работу вступили штурмовики. Они не атаковали. Они «задымляли», выпуская из подвесных контейнеров густые шлейфы специальных аэрозолей. В верхних слоях атмосферы клубились и разрастались искусственные тучи, непроницаемые для жёсткого излучения. Небо над спасателями потемнело окончательно, но теперь эта тьма была благом.

Температура в тени щита и дымовой завесы упала на тридцать градусов. Этого хватило. Можно было работать, не боясь, что скафандр сплавится с кожей.

Прорыв в метро. Сектор столицы.

Первый крик в эфире, сорванный, ликующий, прозвучал как глоток ледяной воды в пекле:
— Тоннель! Живые! Их тьма! Есть свет, есть вентиляция! Выводим электропоездами!
Лео, стоя в командном шаттле над морем руин, вцепился в спинку кресла так, что треснул пластик. Это были не цифры. Это были голоса. Рёв, плач, сдавленные выкрики, детский вопль. Он слышал их сквозь шипение и треск.
— Базы! — его собственный голос прорвался сквозь сжатое горло. — Десант, расчищать посадочные гнёзда! Сажать первую волну!
Гигантские цилиндрические корпуса эвакуационных баз, неуклюжие и вечные, с грохотом опускались на расчищенные плацдармы. Их шлюзы, шипя, распахивались, и оттуда повалил густой, невыносимый смрад — смесь пота, мочи, крови, страха и едкого антисептика. Поток людей — слепых, обгорелых, тащивших детей и ничего не видящих вокруг — хлынул внутрь.

Подземный спортивно-зрелищный комплекс «Алмаз».

Новый удар пришёл без предупреждения. Министр по делам молодёжи, вытащенный из-под бетонной плиты, хрипел, захлёбываясь собственной кровью:
— Дети… Всепланетный турнир юниоров… Под главной ареной… Их… сотни тысяч…
Лео бросил туда всё, что мог резать и жечь. Крейсеры с горнопроходческими лазерами. Дезориентированных, но не сломленных десантников, которые уже трое суток не снимали скафандров. Они работали как нейрохирурги на площадке с динамитом, прорезая спекшуюся корку планеты, боясь обрушить свод.
Когда плазменный резак наконец пробил перекрытие, открыв чёрный провал, в эфире раздался не человеческий крик, а сплошной, животный, ликующий рёв. Рёв тысяч глоток, увидевших свет.
Лео, глядя на монитор, где в клубах пара и пыли к проёму тянулись бесконечные вереницы маленьких фигурок, почувствовал, как по его лицу, под визором, катятся горячие, солёные струи. Он не сдерживал их.