Карантинные сны Аркаши Яворского

Карантинные сны Аркаши Яворского

Карантинные сны Аркаши Яворского

Все совпадения с живущими или когда-либо жившими людьми —

случайны; события и персонажи, описанные в рассказе

являются фантазией автора на самоизоляции

Но они всё лежали, к бочку бочок:

зайчик бодрствовал, крепко спал волчок,

и над сном его звездочка восходила, -

и во сне его мучила, изводила, -

и во сне к себе уводила:

шел волчок пешком, зайчик спал верхом

и во сне обо всем говорил с волчком

Линор Горалик

Опять является, чтоб её бесы взяли! Не избавишься, ей-богу. Чёртова баба. Дрянь. Ненавижу. Ненавижууу. Ууууу. Уткнуться в подушку, вжаться покрепче лицом в запах выглаженной, хрусткой ткани, изломанной за ночь затылком. Уууууу! Пошла вон, проклятая, пошла вон! Уууууу!

‒ Ты что, Аркаша, с ума сошёл?

Жена, расхристанная, в несвежей ночной сорочке, со съехавшим набок широким вырезом, так что можно было увидать в него одно налитое полукружье тяжелой, веснушчатой груди, уставилась на него мутными со сна глазами.

‒ Ничего, ничего, ‒ нащупал в полутьме очки. Без них лицо его делалось особенно беззащитным, мальчуково-нежным и совершенно, совершенно незнакомым.

‒ Ты что вскочила? Ложись, ложись, я сейчас, водички быстренько и тоже… А чёрт, не зги не видно!

‒ Ты смеёшься что ли? Подскочишь тут. Ты по подушке кулаком молотил так, думала убьешь, меня убьешь.

‒ Не говори ерунды.

В прошлом известный театральный критик, а теперь чиновник средней руки, Аркадий Соломоныч Яворский, поднялся с кровати в своей небольшой (согласно чину), но удачно расположенной в одном из старинных московских переулков квартире, и прошлепал босиком на кухню, где действительно налил себе воды и стал пить её шумно, большими жадными глотками. Следовало успокоиться. Следовало хорошенько успокоиться.

‒ Тоже не спится?

Аркаша вздрогнул и осторожно повернул голову на раздавшийся из угла голос. Там, за столом, заботливо застеленном женой клеенчатой скатертью, сидел Аркашин тесть. В темноте Аркаша с трудом различал его оплывшую, громоздкую фигуру, так что казалось, будто разговаривает он не с тестем, а с его призраком. «Призрак отца Гамлета, тоже мне, тьфу!» ‒ мысленно обругал то ли себя, то ли тестя Яворский.

‒ Слышал? Закрывают нас, всё, баста! Чао, бамбино, как говорится. Работать нельзя, из дому ни шагу. Заботятся, вражины. А от такой заботы только сдохнуть и остается. Денег-то, где взять, чтобы вот так, запросто сидеть?

‒ Вам-то что? – совершенно невежливо поинтересовался Аркаша, ‒ Вы не доедаете что ли? Из дома вас кто гонит?

‒ Как это что! ‒ возмутился старик и тяжело опустил на столешницу массивный кулак, - за народ, Аркадий, душа болит. Вот тут, ноет и ноет – тесть ткнул всё ещё сжатым кулаком в район солнечного сплетения.

‒ А, так это у вас не за народ болит, это у вас изжога от котлет. Дочь ваша вчера десяток их пожарила и что же, где, спрашивается, котлеты? Умяли? Умяли.

‒ Вот ты, Аркадий, бездушный человек, ‒ обиделся тесть, ‒ При чем тут котлеты?

- Бездушный, - согласился Аркаша. – А на котлеты вы бы всё-таки налегали поменьше, тут и без вас, знаете ли, люди живут.

Он аккуратно, на бок (как того всегда требовала жена – а её приказы дома всегда исполнялись неукоснительно) положил в раковину стакан и вышел из кухни, притворив за собой дверь.

Жена не спала. Лежала тихо, прикрыв глаза полной белой рукой. Ждала объяснений. Но Аркаше нечего было ей объяснить.

‒ Ну, что ты маешься? – наконец подала голос. Яворский не ответил. Сел на кровати сгорбившись и принялся смотреть в предрассветное весеннее небо. За домами едва затеплилась, замерцала белёсо узкая лента света, разрастаясь всё шире, расплёскивая по крышам матовое сияние утра.

‒ Чего тебе не хватает? Все на месте, всё на месте, а у тебя вид, как будто тебя завтра четвертуют. Устраиваешь концерты! ‒ голос жены окреп. «Сейчас начнётся», ‒ равнодушно подумал Яворский. Он прекрасно знал этот тон, когда жене требовалось от него что-то, а в особенности, когда она была им недовольна, если Аркаша сворачивал с означенного ею пути, в голосе у неё всегда возникали сперва незаметные, а потом всё более четкие, ясные и всякий раз невыносимые металлические нотки. Как будто водила ножом по стеклу.

‒ Оставь меня в покое, ‒ попросил Аркаша.

‒ Да кто тебя трогает! – крикнула жена. И у Аркаши зазвенело в голове от её крика и заболело где-то над бровями, будто кто-то плеснул ему на лоб кипятку. Он лег и укрылся с головой одеялом.

‒ От тебя решительно невозможно ничего добиться, ‒ сказала жена, ‒ смотреть противно.

Аркаша затаил дыхание. Раньше в детстве, когда ему делалось особенно невыносимо, он обязательно задерживал дыхание, ему казалось, что, если как следует постараться, можно вообще перестать дышать и умереть. Но через несколько секунд перед глазами начинали плыть разноцветные круги, делалось страшно и впрямь умереть, оказаться в ином пространстве, где, вполне вероятно, было ещё хуже, чем в этом, и приходилось вдохнуть. Жизнь продолжалась.