Карельская аномалия. Рассказ

Карельская аномалия. Рассказ

Карельская аномалия

В казарме стоял тяжёлый запах хлорки и солдатских портянок, пропитывал кожу, одежду, оставался на пальцах даже после сигареты. Рядовой Иван Солнышков курил у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Осенний ветер гонял листья по бетонному плацу и трепал обрывок какой-то бумажки, застрявшей в заборе под колючей проволокой.

На часть надвигался тяжёлый карельский туман. Такой оставляет мокрые пятна на одежде того бедолаги, что не успел укрыться от белёсого облака в помещении. В низинах окружающего леса серыми проплешинами лежал снег, сосны стояли чёрные, мокрые.

В пальцах тлела сигарета, Солнышков затянулся.

— Ну и погодка. — выдохнул, дым вышел открытую форточку. Окурок отправился в жестяную банку из под кофе. Взгляд пробежал по казарме.

Петька Чиж стоял на коленях и елозил тряпкой по дощатому полу. Майка на парне висела мешком, и угловатые лопатки ходили ходуном под тканью. От усердия крупные капли пота падали на толстые линзы очков.

Сержант Кабаненко сидел на табурете в двух шагах от Петьки, закинув ногу на ногу, и ковырял спичкой в зубах. Это был крупный мужик, с бычьей шеей и маленькими глазками, которые постоянно бегали по сторонам — выискивали, к чему бы придраться и на ком сегодня можно выместить злость.

Ваня знал этот тип людей. В детдоме таких полно, и с каждым приходилось драться за кусок хлеба, ставить на место зарвавшихся мудаков, что считали себя лучше других.

— Чиж, ты мразь. Тут грязное пятно. — Скрипнула табуретка, Кабаненко двинулся в сторону солдата.

Бам! Мыльная вода хлынула на вымытые доски после того, как ведро встретилось с сапогом сержанта. Серая лужа расползлась и замочила подол Петькиной майки. — Вылизывай!

Петька замер. Тряпка шлёпнулась в лужу. Парень смотрел в пол, и лицо медленно наливалось красным. Иван видел, как дрожат руки, как побелели костяшки пальцев, сжимающие мокрую ткань. Петька не мог дать сдачи, не умел. Таких ломали в первую очередь — в детдоме, в армии, везде.

Половица скрипнула под сапогом Солнышкова — тихий, предупреждающий звук. В голове не было ни одной связной мысли, только гул — низкий, как перед дракой в детдоме, когда старшие отбирали хлеб у младших.

— Кабаненко, отойди от него! — рыкнул рядовой. Ивану было плевать на звание и погоны. В поле зрения только трясущийся пацан на полу и туша, нависшая над ним.

Сержант медленно поднял голову. Спичка замерла в углу рта. В маленьких глазках мелькнуло удивление. Так посмотрела бы кошка, если бы мышь в зубах начала огрызаться.

Кабаненко выплюнул спичку на пол, растёр сапогом. Движение было неторопливым, даже ленивым — он никуда не спешил.

— Чего-о? — он расправил плечи. Сапоги чавкнули по мокрому полу.

— Рядовой Солнышков, ты охренел?

— Сержант был выше Ивана на полголовы и тяжелее килограммов на двадцать.

Иван сделал шаг, ноги сами понесли. Второй шаг. Третий. Кулаки сжались сами собой. Он чувствовал каждую мышцу в теле, каждый натянутый нерв. В висках стучала кровь.

Краем глаза Солнышков видел, как Петька поднял голову и смотрит с ужасом — не за себя, за него. За Ваню. Чиж знал: если сержант получит по морде, обратной дороги не будет.

— Я сказал: отойди. — Иван подошёл вплотную.

— Ты у меня поедешь в дисбат, щенок. Я тебя... Хрясь! — Кулак впечатался в челюсть раньше, чем сержант закончил. Удар был глухим, каким-то влажным.

Костяшки обожгло болью, но Иван её не заметил. Голова Кабаненко мотнулась в сторону, изо рта брызнула слюна пополам с кровью — несколько капель попало на рукав гимнастёрки.

Грохот прокатился по казарме от падения грузного тела на жестяное ведро, заметался под потолком, отразился от стен и замер.

Петька стоял на коленях в луже, прижимая мокрую тряпку к груди, и смотрел на Ивана круглыми глазами — в них плескался не то восторг, не то животный страх. Он понимал, что сейчас произошло.

Остальные бойцы вжались спинами в стены казармы. Чья-то ложка упала на пол, прозвучало как выстрел. Иван разжал побелевший кулак и посмотрел на свои пальцы. На костяшках осталась чужая кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете казарменных ламп.

Рука пульсировала болью, но рядовой не подал виду, вытер руку о штанину. Полез в карман за новой папиросой, закурил, глядя, как Кабаненко стонет на полу, держась за челюсть. Сержант попытался приподняться, опираясь на локоть, но снова рухнул.

Глаза Кабаненко были полны концентрированной ненависти, казалось, её можно было потрогать руками. Иван понял: теперь у него есть враг на всю оставшуюся жизнь. Короткую или долгую — это уж как повезёт. Сигаретный дым вылетел в потолок, скоро за рядовым должны прийти, нарушение субординации в армии не прощают.

Ждать пришлось недолго. Через пять минут в казарму ворвались двое офицеров, вызванные дежурным. Солнышкова скрутили без лишних слов — заломили руки за спину, наручники щёлкнули на запястьях. Он не сопротивлялся.

Петька всё ещё стоял на коленях в луже и смотрел, как уводят друга.

*****

Гауптвахта располагалась в подвале, воняла сыростью и мочой. Запах был тяжёлый и плотный. Иван сидел на железной койке, привалившись спиной к облупленной стене, и смотрел в потолок.

Бетонная плита над головой пошла трещинами, и одна из них — самая длинная — напоминала русло пересохшей реки.

Солнышков изучал трещину уже третьи сутки. Знал каждый изгиб, каждое ответвление. Ещё трое суток здесь, дальше — трибунал. Дисбат — это если повезёт. Если нет — обычная тюрьма, а там уж как карта ляжет.

Иван думал о Петьке Чиже, о том, что с ним будет теперь, когда Кабаненко вернётся в казарму со сломанной челюстью и жаждой мести. Этот не забудет. Такие, как он, не забывают ничего. Петька станет крайним — на нём отыграются за всё. За унижение, боль, страх.

Солнышков знал, что это его вина, но не чувствовал сожаления. Только глухую пустоту. Пошарил по карманам — пусто. Папиросы конфисковали. Оставалось только сидеть и ждать.